Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев Страница 30

— Возможно, — помолчав, согласился Березин. — Но я знаю случаи, когда один человек умудрялся наворотить столько дел, сколько потом двум Наркоматам не разгрести. В одиночку, представь себе. Были умельцы, и в Гражданскую, и после неё.

— Ну да. Но в любом случае, на субтильного голубоглазого я не тяну, — улыбнулся я, обводя себя руками. — И рост подгулял, и глаза серые.

— Тут уж не поспоришь, — вернул мне улыбку майор госбезопасности. — А на голубоглазую — тем более.

— Это не может не радовать. Но число подозреваемых в стенах госпиталя у нас всё равно измеряется десятками. Лучше, чем сотнями жителей Тамбова, конечно, но всё равно не то пальто…

— Как сказал? Не то пальто? — Андрей Ильич приподнялся на локте, и глаза его блеснули живым интересом. — Забавное выражение, надо запомнить. Это же из Маршака?

— Наверное, — пожал я плечами, в очередной раз едва не проколовшись с привычной мне по прошлой жизни лексикой. Чуть раньше тоже едва сдержался, чтобы в разговоре про препараты вместо старинного «приохотить» не выдать привычное «подсадить».

— Ну да, точно, он. Как там было? — старик явно веселился, но от чего, я не понимал. Радовался, что я не шпион? В его-то должности это было бы, мягко говоря, странно. — «Надевать он стал пальто — говорят ему: „не то!“»

— «Стал натягивать гамаши — говорят ему: „не ваши!“», — на всякий случай поддержал я, не имея представления о том, что говорить ещё. Стихи детского русского поэта Самуила Яковлевича в наших с Ваней памятях отложились крепко, ещё с детства.

— Ладно, закрываем избу-читальню, — вдруг сошла улыбка с его лица. — На таком уровне, чтоб до детских стишков, вряд ли кто-то знаком с русским языком из диверсионных групп фашистов. Заучить пару-тройку поговорок и применять их к месту — это одно. Но вот чтоб так, на лету́, в разговоре — это вряд ли.

— Ну да, неправильный я какой-то шпион получаюсь, — вздохнул я, будто сам расстроился, что так подвёл госбезопасность. — Вечно лезу куда ни попадя, на глазах постоянно, русским владею…

— И белорусским, — продолжил за меня он.

Вот так. Значит, зря я ему про вёску-деревню переводил. И это я же ещё жук⁈

— Ну да, — совсем уж повесил голову неудачный шпион Иван Николин. Для НКВД неудачный.

— Ну всё, в сторону шутки, — он снова стал серьёзным. — Расскажи-ка мне лучше, Ваня, подробнее, как сыграть сердечный приступ так, чтобы даже ваши не раскусили?

— Никак, — совершенно честно ответил я. — Нормальный врач, не вчерашняя школьница, поймёт если не с первого взгляда, то со второго точно.

— А ты не вчерашний? — скептично поднял бровь он.

— Я позавчерашний. Только у меня вчера война была. И сегодня не закончилась, — ровно, как мне показалось, пояснил я.

Но товарищ «Дед» неожиданно снова нахмурился. Складки между его бровей стали глубже, и взгляд, только что бывший почти дружеским, опять приобрёл ту самую цепкость.

— Странный ты, доктор Николин. Вроде, ты, а вроде и не ты. В тройке лучших на курсе, работать сутками со школьной скамьи начал. Характеристики отличные, устойчив морально, — он будто снова читал личное дело, так же ровно, без выражения, но уже моё. То есть Ванино. — Вот только как скажешь чего — враз кажется, что не по возрасту слова, не по роли реплики. Но прав снова: на войне умнеют быстрее. Те, кто успевает.

И вздохнули мы, отведя взгляды друг от друга, одинаково. Ветеран государственной безопасности и старый хирург в теле вчерашнего студента. Это не был вздох облегчения, конечно. На молчаливую солидарность он походил гораздо больше. На солидарность равных, и это явно удивило бы остальных коллег Березина. Но никого из них для того, чтобы обозначить то удивление, в палате на мою удачу не было.

— Чего там, Вань? — хором спросили Оксана и Коля, едва я вышел и прикрыл за собой дверь палаты.

Лица у обоих были встревоженные.

— Тише. Сердце у товарища Березина прихватило, коронарная недостаточность. Приступ я купировал, теперь тишина и покой, — ответил я, отходя от палаты с мнимым больным.

— Ну и славно… — выдохнула Оксана. — Я, то есть, имела в виду, что беда-то какая, конечно… Но для нас то, что тут ребятки из чрезвычайки будут ходить, только на́ руку.

— Из внутренних дел, — с умным видом поправил хмурый Чарный.

— Ой, слышь, ты, казак санитарный, не учи баушку щи варить, — отмахнулась та. — Внутренние дела кончились, когда тут вся эта заваруха началась. Теперь сплошь наружные. И, думается мне, совсем скоро военная контрразведка тут ещё кого-нибудь мехом внутрь вывернет.

— А у тебя охотники в роду были? — уточнил я у неё, отводя удар от насупившегося было Коли.

— Как узнал? — удивилась она, будто сразу же позабыв о своём воинственном настрое.

— Ну, про мехом внутрь вот эта поговорка. Это ж когда шкурки сушат, на дощечки так натягивают, чтоб просохли равномерно и не покоробились? — я снова говорил совершенную чушь, но сейчас она была гораздо нужнее, чем их бессмысленные подколки или тем более ссора.

— Ну да, так и делают. А ты где видал? Ты ж в столичном городе рос, вроде? — они оба смотрели на меня с одинаковым сомнением, но у Коли в нём так и сквозили бдительность с сознательностью.

— Да ходили с классом в лесничество как-то, на природоведении, — легко ответил я, радуясь тому, что вопросов о том, чем и как я «купировал приступ» Деду, удавалось пока избегать. — Вот там и видел. Сашка Герасимов, одноклассник мой, помню, спросил: «Дядя, а вы как их ловите?». Лесничий отвечает: «Кого в силки, кого капканами, внучок». А Саня на те шкурки, наизнанку вывернутые, посмотрел так хмуро, и говорит ему: «А я думал, сразу им доски в задницы запихиваете…».

Оксана фыркнула, Коля хрюкнул, напряжение, зревшее в коридоре, пропало.

— Ладно, — Смирнова махнула рукой. — Однако, дела не ждут, товарищи. У нас, Вань, ещё поход на толкучку, ты обещал! Коль, ты же с нами?

То, что в Коле я не ошибся, подтвердилось в который раз после ужина. Мы как раз собирались с Оксаной пройтись, как и было решено, до Базарной площади, которую теперь гордо звали Площадью Тамбовского колхозного рынка. Оттуда, если найти ничего приличного или «путного», как говорила Оксана, не получится, можно было дойти до толкучки на Первомайской. Наверное, там было что-то вроде стихийного рынка, я не знал. Эти двое продолжали быть гораздо приспособленнее меня