Городской голова. Том 1 - Роман Тард Страница 3

— Зеркало, — сказал я. — Где зеркало?

Прохор указал — в углу спальни, большое, в деревянной раме с резьбой, мутноватое, с пятном в правом верхнем углу.

Я подошёл.

Из зеркала на меня смотрел мужик. Именно мужик — не «мужчина», не «господин», а мужик, — хотя одет он был в сюртук и жилет, и запонки на нём блестели серебром. Лицо широкое, обветренное, красноватое. Рыжая борода с проседью — густая, лопатой. Серые глаза, усталые, в красных прожилках. Морщины: на лбу, у глаз, у рта — глубокие, нажитые. По меркам двадцать первого века ему можно было дать пятьдесят — хотя, как я узнаю из дневника, ему сорок два. Ростом — ниже меня, сантиметров на двенадцать, но плечи шире, руки мощнее, и общее впечатление — такое: если этот человек даст в морду, вопрос будет решён с первого удара.

Физика тела — отдельная тема. Я шевельнул пальцами — пальцы слушались, но с задержкой, как будто между мозгом и мышцами была секундная пауза. Попрыгал на месте — правое колено стрельнуло болью, тупой и знакомой, как старая спайка. Вдохнул глубоко — лёгкие заполнились, но на выдохе что-то хрипнуло в груди, не то кашель, не то одышка. Тело было крепкое — рабочее, привычное к нагрузкам, — но запущенное, как двигатель, который давно не проходил техосмотр.

Я стоял перед зеркалом и смотрел на чужое лицо, и чужое лицо смотрело на меня, и между нами была стеклянная граница, за которой остался весь мой мир — Нижнеярск, администрация, трубы, подряды, Геннадий Палыч с его презентациями и Стёпа Лебедев с его авариями, — а по эту сторону было только это лицо, эта борода, эти чужие руки и колокольный звон за окном.

Ладно. Ладно. Ладно.

Если это — смерть, то у смерти очень странное чувство юмора. Если это — жизнь, то у жизни — тоже.

Работаем с тем, что есть.

Кабинет находился через коридор от спальни, и пока я шёл эти десять шагов, я успел заметить: полы — дощатые, скрипучие, покрытые домоткаными дорожками; стены — оклеены обоями в мелкий цветочек, местами отстающими; потолки — высокие, метра три; воздух — тяжёлый, спёртый, с нотами печного дыма, свечного воска и чего-то масляного. На стене — портрет государя императора в мундире с эполетами, под ним — икона в серебряном окладе, рядом — чьи-то силуэты в овальных рамках, бледные, как призраки. Дом был большой, основательный, купеческий — но не богатый: мебель тяжёлая, тёмная, из той породы мебели, которую покупают один раз и на три поколения, и которая с каждым поколением становится только мрачнее.

Кабинет Павла Андреевича Стрешнева выглядел так, как должен выглядеть кабинет человека, который работу не то чтобы любит, но и не избегает: массивный стол — дубовый, с зелёным сукном, на котором чернильные пятна образовали собственную карту звёздного неба. На столе — чернильница стеклянная, с бронзовой крышкой, и в ней чернила, густые, как дёготь. Рядом — перья. Гусиные. Три штуки, очиненные, в деревянной подставке. Стопка бумаг в углу стола — по слою пыли видно, что к ней не притрагивались недели две. Ещё одна стопка — поменьше, почище — видимо, текущие дела.

Я взял перо, обмакнул в чернила — и попытался написать на лежавшем тут же листе бумаги: «Стрешнев П. А.» Перо скрипнуло, брызнуло чернильными каплями, и вместо подписи на бумаге расплылась корявая клякса с хвостиками, отдалённо напоминающая кардиограмму тяжелобольного.

Замечательно. Я не умею писать. Физически не умею писать перьевой ручкой — потому что в двадцать первом веке я подписывал документы шариковой «Паркер», а навык макания гусиного пера в чернильницу и ведения его под правильным углом с правильным нажимом у меня отсутствует напрочь. А почерк — это первое, что заметят. Секретарь, который получает от меня бумаги каждый день. Дети, которые видели записки отца. Любой, кому Стрешнев когда-либо писал.

Проблема номер один. Список только начинался, и он уже обещал стать длинным.

Отложил перо. Огляделся.

Портрет женщины — на стене, справа от окна. Молодая, красивая, с грустными тёмными глазами, тёмные волосы зачёсаны гладко, белое кружево у горла. Кто-то важный — портрет написан маслом, рама позолоченная. Я посмотрел на неё и не почувствовал ничего — только холодное, аналитическое: «жена? мать? выяснить». Если это жена — та самая Лизонька, которую поминала Аграфена Тихоновна в дневнике, — то этот мужчина, в чьём теле я сижу, когда-то любил эту женщину. А я смотрю на неё, как на фотографию в чужом паспорте.

Икона в углу — Богородица, тёмная, старого письма, лампадка перед ней не горит. Должна ли гореть? Не знаю. Трогать не буду — запомню и выясню.

Книжный шкаф — остеклённый, три полки. Я открыл дверцу и начал перебирать: «Справочная книга для купцов и фабрикантов» — три тома, корешки засаленные, зачитанные. «Торговый устав Российской империи» — тонкий, с бумажными закладками. «Минея четья» — церковная книга, толстая, явно нечитанная — корешок не разломан. «Часослов» — тоже нечитаный. «Календарь на 1881 год» — это полезно, это я заберу. И — одна-единственная книга, которая выбивалась из ряда: «Мёртвые души», затрёпанная до мягкости, с загнутыми страницами и карандашной пометкой на полях — кто-то подчеркнул «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал?» Я усмехнулся — против воли. Чичиков в библиотеке городского головы. Единственная художественная литература во всём доме. Символично.

А потом я нашёл дневник.

Он лежал в ящике стола — не в потайном, а в обычном, правом верхнем, — тонкая тетрадка в кожаном переплёте, исписанная наполовину. Записи — аккуратным, мелким почерком, чернилами, которые кое-где выцвели до бурого. Я открыл и начал читать — жадно, как читают спасительную инструкцию на борту падающего самолёта.

Дневник оказался не дневником в привычном смысле — не исповедь, не поток сознания, а скорее деловая книжка. Записи скупые, телеграфные, без единого лишнего слова:

«12 февраля. Был у Гордеева. Карты. Проиграл 40 ₽ Марфа Ильинична угощала пирогами. Мельников передал 150 ₽ за мощение.»

«18 февраля. В управе. Сычёв докладывал о недоимках. Долг Цукерману — помнить. Цукерман напоминал через Лёвку.»

«25 февраля. Масленица. Обед у Хлудовых. Аграфена Тихоновна опять попрекала Лизонькой. Аннушка молчала весь обед. Коля дерзил. Головная боль — выпил лишнего.»

Я читал, выхватывая имена и прикрепляя к ним всё, что мог вытянуть