Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев Страница 3

живая Алёнка, прижимавшая к груди новую куклу. На фоне плаката с каким-то космического вида поездом и картой СССР, с надписью «Транссибирский экспресс». Шрифт был рукописным и скорее угадывался, чем читался, да и резкость постоянно плыла, приходилось зло тереть веки. Но это точно была она. Живая.

— И ещё вопрос, Иван Николаевич, — голос Митряшова вдруг стал другим. — Тут из Москвы запрос пришёл необычный. Получили там письмо про какие-то чудо-лекарства. Отследили по штампам до Тамбова, досюда. Глянь. Ты не знаешь, кто мог бы такое написать из ваших, госпитальных?

Глава 2

Вот это новости

Вопрос товарища майора государственной безопасности прозвучал без нажима или резкости. Но я, как хирург со стажем, точно знал, что без особого нажима и плавно можно делать такие разрезы, которые потом очень долго зашивать и которые крайне неохотно зарастают даже в хорошо оборудованной клинике.

Удачно, очень удачно пришла мысль принять чего-нибудь успокоительного до выезда из госпиталя. Заскочив в свою келью переодеться, отправив Колю ждать у машины, я торопливо отхлебнул из пузырька с микстурой Бехтерева. Дважды. Вероналы-люминалы были, во-первых, подотчётными, а во-вторых, «прибили» бы меня, как озимые. Нужно было ясное сознание, но менее выраженные реакции. Вон как меня Семён Трофимович грамотно раскачал рассказом и фотокарточкой. Но к тому моменту, как рядом с ней легла фотокопия письма в Москву, то ли я успокоился, то ли соли брома стали работать в полную силу. На листок с теми же черно-белыми квадратиками и полосками, похожими на поля ленты факсимильных аппаратов моего прошлого, я смотрел с лёгким интересом, не более. Глаза скользили по строчкам, узнавая собственные слова, но эмоций не было. Владимир Михайлович Бехтерев — великий врач, конечно, какую штуку выдумал.

— Узнаёшь руку? — не выдержал Митряшов, глядевший на меня так, что аж жгло. Жгло бы, если б не бром.

— Откуда, Семён Трофимович? — на этот раз удивиться удалось вполне реалистично. — Я ж не в канцелярии, не делопроизводителем там, чтоб по почерку всех узнавать. Вряд ли врач. У нас же у всех почерки такие, что впору дешифровщика вызывать.

Я хмыкнул, припомнив старую институтскую шутку о том, что всех врачей специально учат писать неразборчиво, чтобы потом по статье не подтянули, в случае врачебной ошибки.

— Это да, — протянул товарищ майор. Кажется, разочарованно.

— Могу ознакомиться? — на всякий случай уточнил я. Хватать в руки документы со стола в таких кабинетах без спросу казалось не самым верным решением.

— Да читай, чего уж, — отмахнулся он вроде бы легко, но взгляд выдавал. Легким тут было… да ничего тут лёгкого не было, откровенно говоря. Всё, от мебели до взглядов товарищей на портретах, давило. Партия, товарищи, это вам не шутки, как и государственная безопасность, говорили они в один голос — и мудрый высоколобый с рыжей бородкой клинышком, и холодно-равнодушный в пенсне, опасный, как мегрельский кинжал, и мудрый и великий, председатель Государственного комитета обороны, Совета Народных Комиссаров и просто Верховный.

Я взял листок. Картинка была не особо чёткой, но строки вполне читались. Я вгляделся в них, довольно успешно, кажется, делая вид, что вижу их впервые. Похвалив себя за то, что писать тогда догадался стоя на коленях, с прямой спиной, и на мягком, подложив на тумбочку одеяло. Почерк на мой похож был слабо. Да чего уж там — ничего общего с моим у этого почерка не было. Буквы были угловатыми, с резким наклоном влево, а не вправо, как я писал обычно. Никто из знавших меня не узнал бы этого почерка. Даже я сам, глядя на него со стороны, испытывал странное чувство отчуждения. Или велел себе испытывать именно это.

— Что думаешь? — снова будто подогнал Митряшов. А хорошие тут в госпитальной аптеке микстурки, однако. Не уснуть бы ненароком, умели раньше делать. Интересно, почему бромиды перестали выписывать в моё время? Вредно? Или опять не выгодно торговать дешёвыми препаратами, если можно продавать дорогие?

— Ничего, Семён Трофимович, — отодвинул листок я. — Не мой профиль.

— Где? — напрягся тот, заглядывая в лист, будто и впрямь ожидал увидеть там профиль, как на старых красных червонцах.

— Тут фармакология и химия какая-то специальная, точно не институтский курс, — спокойно, не чересчур ли, пояснил я. — А я хирург, мне резать да шить, а вот эти возгонки-перегонки я помню только… на уровне самогонки, извините за рифму и прямоту.

— Ну-ка, руку дай мне, — раздалось из-за спины так неожиданно, что я подскочил на стуле, невзирая на соли брома.

Андрей Ильич, выходя будто бы прямо из стены, за которой была, видимо, какая-то комнатушка или ниша, цепко ухватил меня за запястье, а вторую руку положил на плечо так, что подушечка большого пальца легла точно на сонную. Специалист, штучный специалист.

— Давай ещё разок, Ваня. Ты этот почерк видел когда-нибудь? — дед смотрел мне не в глаза, а прямо в мозжечок. Мелькнула неожиданная параллель с недавней операцией, там, где Серафима настаивала на привычном дренаже. Который не сохранил бы герметичность твёрдой мозговой оболочки и вызвал заражение. Под таким вот взглядом такого вот эксперта я едва не засомневался в целостности собственного черепа.

— Нет, Андрей Ильич, — ответить удалось ровно и честно. Уверяя себя самого, что видеть почерк — это одно, а писать им — совершенно другое. Дефрагментация и доведение до абсурда вопросов при прохождении полиграфа — несложная техника, куда проще нейрохирургии по Бурденко, не говоря уж про Канделя и Коновалова. Мне довелось как-то присутствовать на операции Александра Николаевича. Это не мастерство и не талант, это что-то совершенно невозможное — так контролировать ситуацию в таком возрасте. Ему ведь тогда за семьдесят было.

— Что ты знаешь про пенициллин? — продолжал Березин. Его палец чуть сместился, и я почувствовал, как он весь превратился в слух, в осязание, в считывание всей возможной информации с допрашиваемого. Которым был странный хирург-окруженец. Я.

— Что в конце двадцатых Флемминг открыл новые свойства какой-то плесени. В журнале писали, — пожал плечами я, снова говоря чистую правду. Вышло кривовато. Нет, сказал отлично, а пожать удалось только одним плечом — основание ладони сухонького дедушки лежало на другом, как бревно на Ильиче. Тоже другом.

— А девочку, говоришь, узнал? — не сводил с меня глаз старый волкодав. И не моргал.

Я изо всех сил поджал пальцы на ногах, молясь, чтобы не скрипнули сапоги, и сжал все мышцы, которые можно было сжать, не привлекая внимания. Так бы ещё язык прикусил, но возможности не было.

— Знаю. Алёна, мы с того берега Днепра её