Колдуны - Фигль-Мигль Страница 28

Беркутов положил начало, став одновременно и преданием, и скелетом.

При налаженной, рутинной жизни такие дела пропадают в нетях. Самый последний писец знает, как с ними поступить: рассовать по разным ящикам и там по возможности предать забвению. Но мы были с иголочки новые, с амбицией, фешенебли с Фоминым во главе – на белом коне и с шашкой в половину его роста, как Скобелев на картине Дмитриева-Оренбургского. Генералы на белых конях не избавляются от неприятных дел, переправив их в долгий ящик.

«Что теперь будет?»

Ответа долго ждать не пришлось. Беркутов, незнакомый с добродетелью терпения, подстерёг Васю в конце рабочего дня. Его подлатанный «ягуар» нагло перегораживал дорогу, и сам он стоял в паре шагов от машины, в очередном мешковатом костюме, что-то бормоча.

– Садись, гадёныш, покатаемся.

Вася затравленно огляделся. Бежать можно было только назад, и пока он разворачивался, тяжёлая рука ухватила его за воротник.

– Я закричу.

– Чёрта с два ты закричишь. Придушу на месте.

Поехали кататься. Пока Вася, сжавшись в комок, оцепенело смотрел на лежащие на руле лапы и огромный золотой перстень на волосатом пальце, Беркутов монотонно перечислял свои горести.

– За что травят? Чего неправильно? Деньги через типографию мою? Свои, что ли? Стал бы я тут с вами корячиться, будь у меня столько своих… Эх, ружьё, да на Онегу за утками… «Беретта» у меня… Эс три, вертикалка, двенадцатый калибр. – Он покосился на Васю. – Из такого Хемингуэй застрелился, знаешь? Правильно не знаешь. Стрелялся он из другого. Дробовик Monte Carlo B. А мне эту пытались продать, как ту самую. Ты, говорю, вообще думаешь? Тот дробовик тогда же на куски порезали и по огородам раскидали, от таких вот стервятников. Совести нет, так хоть посчитай на пальцах! – Он ещё какое-то время распространялся о составе и судьбе оружейной коллекции неведомого мне Хемингуэя и с явной неохотой вернулся к разговору с Васей. – И ты теперь, бобик! Обозначился! Подтявкиваешь тем, которые думают, что со всех счетов списали! Вывезу в лес, под кустом зарою! Что тебе Аркашка наплёл?

Вася жалобно и невнятно пискнул. Я решил его подбодрить.

«Вася, я тебе рассказывал, как генерал Оржевский стращал Дмитрия Андреевича Толстого бомбистами? В таком ужасе бедного держал, тот слова поперёк сказать не смел: ну как Оржевский охрану снимет?»

«Я не хочу, чтобы последнее, что я в жизни услышу, был чёртов Дмитрий Андреевич Толстой!»

«Но тебе это могло бы помочь. Видишь ли, граф Толстой благополучно скончался в своей постели, а у Оржевского из-за его злобного характера начались неприятности по службе. Был товарищ министра внутренних дел и командир корпуса жандармов, а закончил виленским губернатором. И это ещё повезло».

«О боже».

«Хорошо, не буду. Тогда ты расскажи мне об этом Хемингуэе. Я так полагаю, кто-то современный? Британская армия?»

Молчание.

«Вася, ты знаешь, кто такой Хемингуэй?»

«Писатель?»

«Ты как будто не уверен».

«Нет, я уверен. Я сомневаюсь, только когда вы начинаете интересоваться подробностями».

«Любое знание – это прежде всего знание подробностей».

«Это уже педантство и начётничество. Нормально знать в общих чертах, зато обо всём».

«Педантство и начётничество – слова не из твоего словаря».

«Так мой препод говорил по гражданскому праву. Какой, говорит, дурак будет зубрить кодексы Наполеона? Достаточно знать, что они существуют. И где посмотреть подробности, если что».

«И где же ты посмотришь подробности про Хемингуэя?»

«Как где, в Интернете».

– Что ты мне рожи корчишь! Думаешь, если не гляжу, то и не вижу? Глаза в закладе? А ты-то, урод, куда? Ты права покупал на каком базаре? – Он с хрипом и свистом потянул воздух. – Ох, устал от скотов. До того скоты кругом, что иногда на себя в зеркале смотришь и удивляешься. – Это энигматическое замечание его взбодрило. – Ты, мальчик, Небрату зря веришь. Он не такой, как нормальные люди. Думаешь, он к тебе как к человеку? Как к любимой зверушке? А ты знаешь, что Небрат с любимыми зверушками делает? Утром покормил, за ушком почесал; вечером – в суп!

– Я ничего не знаю!

– А мне вот надо знать. Чего он там мутит? Чем дышит? Всё про него, от утренней мочи до марки гондона на вечер. Догоняешь? Догоняешь. Будем считать, пришли к консенсусу.

– Э?..

– Я заберу жалобу. Ты будешь держать меня в курсе. Что тебя, блядь, не устраивает?

– Наличие в схеме Шпербера, вот что!

– Это да. Полосочками шкуру спустит, если узнает. Он одного поймал на крысятничестве, и что ты думаешь, сразу в крик? Подождал, подождал – и через полтора года присел дядя за продажу гостайны. Двадцать пять строгого режима. Ну так лучше шифроваться будешь, Штирлиц. Парашют за собой не таскай по коридорам. Авось и пронесёт.

Вася отчаянно замотал головой. Беркутов снял лапу с руля и не примериваясь хлопнул его по лбу.

– Небрат – это ещё когда, – сказал он сурово. – А я прямо здесь, сейчас. Здраво посмотри. Куда ты денешься?

Призыв «посмотреть здраво» в устах человека явно полусумасшедшего стал последней каплей. Вася обмяк.

«Не думаю, что он прямо сейчас причинит тебе вред, – сказал я осторожно. – Раз уж хочет, чтобы мы шпионили. Кивай, соглашайся. Потом что-нибудь придумаем».

«Не ожидал от вас такого оппортунизма».

«Это не оппортунизм, а военная хитрость. Тебе, в конце концов, не от Христа предлагают отречься».

– Насчёт связи, – продолжил Беркутов. – Телефон, даже левый, вещь ненадёжная. Особенно в руках такого, как ты. Начнёшь бросать где попало, звонить с него кому попало… Я тебе дам адрес. – Он задумался. – Нет, не дам тебе адреса. Начнёшь болтать, девок водить, приведёшь в итоге хвост… Я не Сорос, чтобы конспиративные квартиры держать десятками… Я решу, – решил он наконец. – Сам буду показания со счётчика снимать, ха-ха. – Он не засмеялся, а именно выговорил «ха-ха», отчётливо и со злобой. – Расслабься. То есть, наоборот, соберись. Тут как с Богом: будь готов в любой момент к встрече с Борей Беркутовым.

«Ах ты кощун», – сказал я.

«Константин Петрович, я не думал, что он больной настолько».

«Предвижу твои возражения, но Шперберу придётся всё рассказать».

«Чтобы они вдвоём меня в асфальт закатали!»

«Странное выражение, но смысл понятен. Не бойся. Немного хладнокровного лавирования – и в асфальт они закатают друг друга. Напомни-ка ему про жалобу».

– Насчёт жалобы…

– Сказал: заберу.

И верно, забрал. И устроил из этого представление. (Погляди на него, Шаховская. Это и есть твой тайный канцлер.) Он окончательно протрезвел – и прояснившиеся глаза стали ярко-голубыми. Он посетил парикмахера – и по-новому остриженные рыжеватые вьющиеся волосы плотно легли на тяжёлой, будто мраморной, голове римского императора. Он поднялся по лестнице с топотанием ног, со взмахами рук. (Это видели, слышали и после многократно пересказали свидетели, уже одурманенные тянувшимся за ним запахом власти, безрассудства и крепкого одеколона.) Наткнувшись в коридоре на Фомина, он звучно и внятно поздоровался и долго, не отпуская, жал тому, мечтающему провалиться сквозь землю, руку. Теперь он не топал, а плавно покачивался, приплясывал корабликом на волнах, делая мелкие бесцельные шажки, – и свидетели осознали, что для такого крупного мужчины у него экстравагантно маленькие ступни.