Чубчик кучерявый - Анатолий Федорович Дроздов Страница 25

— Я ничего! — Валера поднял руки. — Все осознал, больше не буду.

— То-то! Сергей, поехали к Зарецкому.

В палатку к командиру водительского взвода они вошли вдвоем — Сергей и Кимстач. Зарецкого застали за столом, он заполнял какую-то ведомость.

— Что-то с уазиком? — насторожился, увидав друзей.

— Машина — зверь! — сказал Степан, затем достал из вещмешка закатанную банку и выставил на стол. Рядом примостил завернутое в тряпицу сало. — Это вам, товарищ прапорщик, за помощь и поддержку.

— Что это? — Зарецкий ткнул пальцем в банку.

— Один хороший человек сказал, что лучшая в мире самогонка. Двойная перегонка и очистка.

— Ну, ну, — Зарецкий взял со стола консервный ключ и снял крышку с банки. Понюхал содержимое, затем глотнул немного через край.

— Хм! — он улыбнулся. — Не соврал твой человек. Крепкая и ароматная, и градус чувствуется.

— Сальце попробуйте!

Степан карманным ножиком отрезал ломтик от бруска продукта и протянул его Зарецкому. Тот взял, забросил в рот и прожевал.

— Такое мягкое! — сказал друзьям. — Как масло тает на зубах. Спасибо, парни, угодили. Так, свечи я вам поменяю, колодки тормозные — все привезут из Минска. А вот с резиной хуже. Козлы со склада требуют два литра водки — по бутылке за колесо.

— Мы скинемся, — сказал Сергей.

— Вопрос не в деньгах, — возразил Зарецкий. — Теперь и в Минске водка по талонам. По два пол-литра взрослому на месяц. А это крохи.

— А самогонкой не возьмут? — спросил Валера.

— Эти — ни за что! — ответил прапорщик. — Такие твари!..

— И где б нам водки раздобыть? — сказал Степан, когда они шли к школе. — Резину надо поменять. Я хоть не водитель, но прекрасно вижу: на этой долго не поездим. В дождь занесет на повороте, а если шина лопнет на дороге — угробимся.

Сергей в ответ только вздохнул. Как скоро выяснилось, зря переживал…

После обеда начальник штаба батальона завалил его работой. Сергей печатал на машинке бланки, какие-то отчеты и рапорты. От них просто в глазах рябило. Он мечтал, что его вот-вот вызовут к дежурному, и они опять умчат по вызову, но, видно, твари на сегодня выбрали лимит прорывов за пределы зоны. Едва обрадовался, завершив работу, как в штаб зашел высокий старший лейтенант — замполит их роты по фамилии Царапкин. За дни прошедшей службы он себя никак не проявлял — держался тихо, незаметно, только однажды провел политинформацию, пересказав солдатам роты содержание прочитанных газет.

— Вижу, вы освободились, — сказал Сергею. — Мы могли б поговорить?

— Здесь?

— В нашем кубрике, там никого пока что нет — все на службе.

Сергей пожал плечами и отправился за старшим лейтенантом. Офицерский кубрик представлял собой обычный класс с застеленными койками, только их было намного меньше, чем во взводном у солдат. Имелись тумбочки и табуретки, стол, за который оба сели.

— Давайте познакомимся поближе, — начал Царапкин. — Мне сказали, что вы корреспондент «Советской Белоруссии»? Это так?

Сергей кивнул.

— Я тоже журналист, ответственный секретарь многотиражки «Горизонт» одноименного завода.

— Приятно познакомиться с коллегой, — сказал Сергей.

— Мне тоже, — сообщил Царапкин, улыбнувшись. — Меня зовут Александр Иванович, а вас, как знаю, Сергей Семенович. Наедине мы можем общаться неофициально, по имени и отчеству. Не возражаете?

Сергей кивнул.

— Ко мне можно без отчества, — сказал коллеге.

— Как скажете, Сергей. У меня к вам будет просьба: зам командира батальона по политической части поручил мне выпустить стенгазету.

— Александр Иванович! — Сергей взмолился. — Мне только не хватало –писать для стенгазеты! Да у меня в глазах темно после работы на машинке! Да еще мотались по деревням, тварей отстреливая. К тому ж подняли нас рано, не выспался.

— Сергей, зачем так волноваться? — сказал ему Царапкин. — Никто вас заставлять писать не будет. Я сам все сделаю. Вы просто расскажите, как работали в мобильной группе.

— Ну, если так… — кивнул Сергей.

Царапкин записал его рассказ в блокнот (естественно, без отдельных эпизодов, которые были опущены Сергеем), засунул его в свой планшет. Затем полез под койку и вытащил оттуда чемоданчик, а из него достал фотоаппарат.

— Сейчас вас с группой сфотографирую, — пояснил Сергею. — А фото разместим на стенгазете.

— А где вы напечатаете снимки?

— В школе есть фотолаборатория, прекрасно оборудованная, — сообщил Царапкин. — Имеются фотобумага и материалы. Нам разрешили этим пользоваться. Здесь многое не вывозили — зачем, если скоро вернутся? Есть даже музыкальные инструменты — аккордеон, к примеру.

— Аккордеон? — Сергей насторожился. — Мне можно будет поиграть?

— А вы умеете?

— Учили.

— Считаю, что возможно. Но только чтобы аккуратно — инструмент казенный.

— Обещаю…

В последующие полчаса группа немного попозировала на фоне «бобика» с оружием в руках (Фанфурик корчил героические позы), затем вернулась в школу. Как раз настало время ужина, после него Сергей сходил инструментом и притащил его в свой кубрик. Солдаты встретили его явление с интересом — с развлечениями на службе было туго. Сергей достал аккордеон из черного футляра и рассмотрел. Инструмент был явно школьный, в три четверти, справа — 20 белых клавиш, три регистра, но для несложных композиций он вполне годился. Сергей закинул ремни на плечи, сел на койку и растянул меха. Поначалу выходило плохо — на аккордеоне он до этого не играл. Он собирался снять инструмент с груди, как в голове раздалось:

«Сергей, сейчас я подключу к сознанию аккордеониста. При жизни был известным музыкантом. Просто рвется поиграть. Не сопротивляйся!»

Сергей не стал. Через мгновение звуки вальса раздались в кубрике, а он вдруг неожиданно запел:

Весна сорок пятого года…

Как ждал тебя синий Дунай!

Народам Европы свободу

Принес жаркий солнечный май!

На площади Вены спасенной

Собрался народ стар и млад —

На старой, израненной в битвах гармони

Вальс русский играл наш солдат…[6]

Его пальцы легко скользили по клавишам и кнопкам, красивая мелодия как бы сама собой лилась из инструмента, а Сергей самозабвенно выводил:

Помнит Вена,

Помнят Альпы и Дунай

Тот цветущий

И поющий яркий май.

Вихри венцев

В русском вальсе сквозь года

Помнит сердце,

Не забудет никогда!

Он смолк и посмотрел