Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 25

— Не кличь беду, — баба Лиза присела на край кровати, устало опустив руки на колени. — Раз похоронки нет — живой. Сердце бы у меня заныло, если бы что… Мало ли почему не пишет? Поди, в госпитале лежит. После ранения. Руки, может, не слушаются, писать не может, а чужих просить стесняется. Выздоровеет — сам приедет.

Пашка, сидевший у стола и чинивший фитиль в керосинке, уверенно мотнул головой:

— Да какой госпиталь, ба! Дядь Саша у нас в секретной части, сто процентов. Помните, он писал, что им особое задание дали? Там же цензура лютая, чернилами всё замарывают. Им, небось, вообще запрещено адреса сообщать. Может, их в тыл к немцам забросили, партизанить? Вот погонят наши гада до границы, выйдет дядя из лесов — и сразу ворох писем привезёт.

Мне тоже хотелось наедятся, что письма от Шуры пропали. За долгую жизнь я слишком хорошо усвоил: на войне почта тоже воюет. Письма теряются, эшелоны попадают под бомбёжки, части снимают с места за одну ночь, а полевые почтовые станции не успевают следом. Да и сам Шура мог оказаться в таком месте, откуда даже извещения о пропавших без вести нередко неделями, а то и месяцами не доходили до родных.

«Он жив, — упрямо повторял я, глядя на бабу Лизу. — Просто где-то затерялся в этой огромной военной круговерти. Выберется. Он сильный. Он не имеет права погибнуть».

Сентябрь принёс долгожданную награду за все весенние труды. Урожай собирали хороший. Наш картофельный опыт с Пашкой полностью себя оправдал: разрезанные клубни дали отличный урожай, и на зиму картошкой мы были обеспечены. Совхоз выдал маме и бабушке положенную долю. Мешки с мукой, пахнущие пылью и сытостью, заняли своё место в углу, а плетёные косы лука и чеснока украсили стены хаты. Голод этой зимой уже не казался таким близким.

В том же сентябре для меня, семилетнего Вальки, началась совсем другая жизнь — школа.

Мама работала в нашей станичной школе, поэтому никакого специального для меня праздника из первого сентября никто не устраивал. В утренней суматохе мать только подтолкнула меня к двери класса, строго наказав сидеть тихо и не позорить её перед коллегами, а сама убежала вести урок у старших.

Моему взрослому сознанию, за плечами которого были институт, работа и полвека жизни, на уроках первого класса делать было нечего. Я знал куда больше того, чему предстояло учиться ближайшие годы.

Но этого, конечно, никто не заметил. Да и весь мой взрослый опыт здесь мало чем помогал. Писать было попросту не на чем. Настоящих тетрадей у школьников не имелось. Писали дети между газетных строк, на полях старых книг, на обороте ненужных бланков.

И тут всё моё взрослое превосходство дало сокрушительный сбой. Одно дело — работать в XXI веке за компьютером или стучать по клавиатуре ноутбука, и совсем другое — совладать с коварным стальным пером № 86.

Мои детские, ещё не окрепшие пальцы не слушались. Мозг требовал идеальной каллиграфии, а рука предательски дрожала. Перо то и дело цеплялось за рыхлую газетную бумагу, брызгало фиолетовыми чернилами и рвало страницы. Чернила, разведённые из сухого порошка, мгновенно расплывались по печатному тексту уродливыми кляксами.

Я потел от напряжения, до боли сжимая деревянную ручку и тщетно пытаясь вывести несчастную букву «А» между строчками фронтовой хроники. Рядом сопели обычные станичные пацаны, которые ещё читали по слогам, но их буквы на полях старых книг выходили куда ровнее и аккуратнее моих. На их фоне я со своими фиолетовыми разводами выглядел форменным двоечником. Мой взрослый разум бесился от бессилия, а детские руки упрямо отказывались ему подчиняться.

* * *

* «Батя» — это позывной сразу нескольких известных партизанских командиров в разных регионах:

Пётр Карпович Игнатов (Кубань/Краснодарский край) — отряд действовал на территории Краснодарского края.

Григорий Матвеевич Линьков — Герой Советского Союза, командовал партизанским диверсионно-разведывательным соединением именно в Белоруссии (южные районы, Брест, Барановичи, Волковыск), тоже носил позывной «Батя».

Ещё один — Никифор Захарович Коляда, командовал партизанским соединением «Батя» в северо-западных районах Смоленской области (Демидовский, Духовщинский районы).

Глава 10

К ноябрю в школе стало отчаянно холодно. Дров катастрофически не хватало — совхоз выделял сущие крохи, и те уходили на самые крайние нужды. Нашу классную буржуйку топили через раз, в основном сырым хворостом, который мы с Пашкой и другими пацанами собирали после уроков по лесополосам. Пока шли домой, каждый норовил притащить под мышкой ещё одну охапку тонких веток: «Может, завтра затопят». Но утром буржуйка чаще встречала нас чёрной холодной пастью. Дети сидели за партами прямо в пальто, фуфайках и закутанные в чьи-то огромные шали. Чернила в самодельных чернильницах густели и покрывались тонкой ледяной корочкой. Чтобы написать хоть строчку, чернильницу приходилось сначала зажимать в ладонях, дышать на неё и только потом осторожно макать перо.

В таких условиях удержать дисциплину среди тридцати замерзающих станичных сорванцов было задачей почти невозможной. Нашу учительницу звали Екатерина Ивановна. Из-за нехватки учителей класс сделали сборным: в одной комнате сидели мы, первоклашки, а через проход — второй и третий классы. Пока она показывала нам, как писать букву «Ж», у старших уже начиналась возня. Кто-то исподтишка дёргал соседа за ухо, кто-то катал по полу деревянную катушку от ниток, а кто-нибудь обязательно принимался шептаться так громко, что слышно было на всю школу.

— Семён! — не выдерживала Екатерина Ивановна. — Я тебя вижу.

— Это не я, Екатерина Ивановна, — мгновенно вскакивал вихрастый мальчишка. — Это Витька меня первый толкнул!

— А ну оба сели. И руки от соседей убрали.

Она снова поворачивалась к доске, успевала написать пару примеров для третьего класса и тут же спохватывалась:

— Первоклассники, не списывать! Букву сначала обведите, потом сами пишите.

Через минуту выяснялось, что третий класс безнадёжно застрял на делении, второклассники забыли про упражнение, а мы уже измазали полгазеты кляксами. Тогда Екатерина Ивановна, тяжело вздохнув, быстро дописывала решение столбиком сама, чтобы хоть как-то успеть закончить урок.

С точки зрения моего взрослого опыта такая организация выглядела сплошным хаосом. Но чем дольше я наблюдал за Екатериной Ивановной, тем яснее понимал: дело было вовсе не в ней. Одному человеку просто невозможно одновременно учить три класса, поддерживать порядок, следить, чтобы малыши не опрокинули чернильницы, а старшие не передрались, да ещё делать всё это в промёрзшей насквозь комнате.

И всё же была у нашей