Физрук - Валерий Александрович Гуров Страница 242

Спросили, скоро ли Серый выздоровеет и, получив ответ, принялись работать. Молодцы. Хорошо работали. Я помню, что они представляли собой всего несколько месяцев назад. Некоторые норовили напрягаться поменьше, только делая вид, что тренируются. А сейчас вон как вкалывают! Уже не сборная солянка из пацанов, которые учатся в разных классах, а — команда! С такой не стыдно будет выступить не только на городской спартакиаде, но и на соревнованиях рангом повыше.

По окончании занятий я подтвердил, что жду в воскресенье тех, кто не нахватал двоек, у себя. На чем и разошлись. Возвращаясь домой, я подумал о том, что в ближайшие месяцы мне скучать точно не придется. Столько всего! И секция и клуб, который я задумал, и, к сожалению, вся эта катавасия с Ильей Ильичом и его бандой. Теперь-то уж точно понятно, что не Сильва у них главный заправила, хотя и мелкой сошкой его назвать нельзя. Скорее всего — он курирует местную литейскую группировку.

И все же я жду не дождусь, когда органы возьмут всю эту шушеру за горло. Конечно, я мог бы помочь им, сообщив о том, что мой будущий бывший тесть передал местным цеховикам полную сумку с западными лейблами. И даже должен сделать это, но не хочу подвергать риску исчезновения всей этой линии человеческих судеб и событий, которая возникла благодаря переносу моего сознания в тело Санька Данилова. Может этого и не произойдет, но пробовать не стоит. Другой вопрос, что те, кто ведут расследование, могут и без моего участие выйти на Арабова. Ну по крайней мере, моей вины в этом не будет.

Это прежде я жил, не заботясь о своем окружении. Мотивы моих поступков были просты — провернуть одну сделку, потом другую, не влететь на деньги, обставить конкурентов, в общем — выжить и приумножить состояние, а там хоть трава не расти. Ни до страны, ни до людей мне не было дела. Теперь я думаю иначе. Страну мне не спасти, а вот изменить к лучшему судьбы некоторых людей попытаться стоит. По крайней мере — пацанов из «экспериментального» класса. Раз уж они оказались на моем попечении.

Наташа еще не ушла. Уж не знаю, меня ли намеревалась дождаться или не хотела бросать в одиночестве влюбленного в нее пацана, который и так уже несколько дней подряд сидит один, как сыч. Медсестричка согрела чаю и напоила нас. После чего собралась уходить. Если бы не Серега, я бы ее оставил ночевать. Да вот зачем пацану зря нервы трепать? Первая любовь — это такая штука. Я бы сказал — опасная. Из-за нее подростки совершают разные глупости, а моя задача, как педагога, удерживать их от опрометчивых поступков, даже в ущерб собственному удовольствию.

Проводив Наташу, я вернулся к себе. Утром я отвел Зимина в детскую поликлинику, где ему закрыли справку и разрешили идти в школу. Одноклассники обрадовались его появлению. Все-таки моя сказочка сработала. Ну и прекрасно. В каждом классе должен быть свой герой. На большой перемене я переговорил с Курбатовым, сообщив ему, что никто на меня пока не выходил, если не считать извинений, которые принес мне Киреев. А потом мы пообедали с Рунге, обсудив наши планы по организации клуба и съемкам нового фильма.

— Я поговорил с председателем нашего ЖЭКа, — сказал Карл. — В принципе он согласен предоставить подвальное помещение нашего дома. Сейчас там склад разного коммунального хлама, но его можно перенести в другое место, а большую часть и вовсе выбросить.

— Отлично. Давай сегодня, после уроков сходим и посмотрим этот подвал!

— Конечно!

— Ну и отлично!

Я и в самом деле обрадовался. Есть подвижка в деле организации клуба. И вообще у меня почти все хорошо. Живи да радуйся. Однако радовался я рано. Обо мне вспомнила Эвелина Ардалионовна. Подошла прямо в столовой, чего раньше с ней не случалось, и попросила зайти к ней на следующей перемене. Не то что бы меня сильно взволновала эта просьба. Однако — насторожила. Точнее — не сама просьба, а необычайно мирный для Шапокляк тон, которым она ее произнесла. И когда я входил в ее закуток, то не знал, чего от нее ждать.

— Александр Сергеевич, — начала завучиха, предложив мне сесть, что тоже прежде не бывало. — Я хочу с вами поговорить.

— Слушаю вас, Эвелина Ардалионовна, — кротко произнес я.

— Прискорбно, что вы отсутствовали на педсовете, который мы проводили десятого января, но мне сообщили, что вы были в Москве, где выполняли важное поручение.

— Кто вам это сообщил, товарищ Царева?

— Этого я не могу вам сказать, но поверьте — эти товарищи знают, что говорят. Не скрою, эти сведения позволили мне взглянуть на вас с иной точки зрения. При всей вашей внешней несобранности, я бы даже сказала — моральной неустойчивости, вы человек, способный на серьезные общественно значимые поступки.

— Допустим, — кивнул я. — Я только не пойму, к чему вы клоните, Эвелина Ардалионовна?

— Я хочу реорганизовать работу в нашей школе, чтобы повысить успеваемость, наладить дисциплину, приобщить к общественной работе весь педагогический коллектив, а учащихся — к художественной самодеятельности, к борьбе за дело мира во всем мире, к поддержке народно-освободительного движения в развивающихся странах, а также — к физкультуре и спорту. Для этого мне нужны толковые и надежные помощники, хорошие специалисты и общественники. Если хотите, я сколачиваю в нашей школе группу молодых энтузиастов. В нее уже входят товарищ Егорова — специальный представитель райкома комсомола, товарищ Петров — преподаватель начальной военной подготовки, товарищ Ковалева — преподаватель биологии. Собираюсь привлечь к этой работе товарища Рунге — преподавателя немецкого языка, а также и — товарища Турову — нашего библиотекаря…

— И — меня?

— И — вас!

— В чем же должны будут заключаться мои функции?

— В плотном сотрудничестве с руководством школы.

— И в частности — с вами?

— В частности — со мною.

И тут я словно посмотрел на Цареву другими глазами. Честно говоря, я на нее не обращал внимания в последнее время и не заметил перемены во внешности. Похоже, она покрасила волосы, стала тщательнее макияж наносить, да и деловой костюм претерпел некоторую модификацию. Юбка стала заметно короче, а блузка — не с глухим воротом, как обычно, а с пуговичками, которые она, как бы невзначай, расстегнула чуть ниже допустимого в советской школе предела. Интересные перемены во внешности. Вот если расстегнуть ей еще