Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов Страница 24

— Думаешь? — усмехнулась императрица, отлично поняв намек.

— Никак нет. Процедурами лечебное думание мне не назначено.

Мария Федоровна посмотрела на лейб-медика Левицкого. Тот стоял бледный как полотно с выпученными глазами.

— Что же вы, Александр Яковлевич, не прописываете лечебное думанье своим подопечным? — с холодной усмешкой спросила императрица.

Он промолчал.

Просто промычал что-то неразборчиво, не в силах ответить внятно. В такой ситуации что ни скажешь — виновен окажешься.

— Хворает он, ваше императорское величество, — нашелся Айканов. — Видите, совсем плох. Ему бы отлежаться.

— Действительно, — холодно усмехнулась Мария Федоровна. — Совсем вы себя не бережете, Александр Яковлевич. Но за то, что сына на ноги поставили, благодарю. Вы всех нас этим очень обрадовали.

— Рад стараться ваше императорское величество! — гаркнул он.

Мария Федоровна перевела взгляд на сына.

— Что же мы на солнце стоим? Прошу следовать за мной. — произнес я и, взяв маму за руку, потянул ее в дом.

Она чуть вздрогнула от такой фамильярности, но руку вырывать не стала.

— Здесь очень скромно. — продолжил я. — Но не беда. Сейчас щей да каши наварят — откушаем.

Левицкий покачнулся.

Завуалированно при желании это можно было воспринять как намек на воровство и то, что кормили на излечении его плохо…

Вошли.

Императрица прошла по залу. Неспешно. Осматривая все. Потом заглянула в комнату сына.

Скорее она и хотела туда сразу нырнуть, но соблюдала приличия.

Пара секунд.

И она срисовала идеальный порядок. Который не навести просто так. Вещи лежат на своих местах и есть следы, говорящие о том, что и ранее они так лежали. Малые признаки. Часто едва уловимые. Но были и наблюдались достаточно отчетливо.

Она подошла к столу.

В стакане с карандашами все они были заточены единообразно и весьма ладно. У трех следы использования: грифель немного сточен. Рядом ручка с едва заметной капелькой чернил, засохшей на плоскости металлического пера.

Несколько толстых тетрадей.

Дневники.

Она их узнала сразу, даже не открывая. Ибо сама и прививала привычку их вести, даря в свое время эти тетради.

— Ты позволишь?

— Конечно, — охотно произнес я. — Никогда не читал чужих дневников. Буду признателен, если поделишься ощущениями.

Императрица вздрогнула.

Это прозвучало как пощечина. Хотя я оставался спокоен и даже равнодушен. Чуть помедлив, она взяла мой дневник. Немного подержала в руке, глядя на меня. И положила на место.

— Ты стал колючим.

— Колючим? Возможно. Но сначала я стал обреченным. Потом оказался выброшенным. — тихо произнес я. — Следом же… понимаешь, когда человека отправляют на свалку, у него появляется возможность подумать. Видимо, так колючки и выросли.

— Не говори так! — вскинулась Мария Федоровна, которую это задело.

— А что такого? Я смертельно заболел, и меня отправили в горы умирать в тишине и на свежем воздухе. Как великий князь я был списан. И у меня претензий нет. Все здраво. Хотя меня немного печалит то, что люди, которые еще совсем недавно говорили всякую чепуху и лесть по щелчку пальцев попросту забыли обо мне. Даже ты приехала сюда только встревоженная игрой, а не моим здоровьем.

— Сынок… — словно надломилась она. — я… я бы так и так летом приехала.

— Если так будет нужно для державы, я продолжу тут лечиться столько, сколько нужно. Хоть до старости. — продолжил я моральную атаку. — А вообще, думаю, мне лучше уехать в Бразилию и затеряться там среди диких обезьян. Все равно мне больше заняться нечем. Особенно сейчас, когда я стал лишним человеком. Флотом рулит один дядя, армией другие. Мы же с Мишей просто выведены за скобки. Но Миша и не рвется. Да-с. Хотя это и неплохо. Больше свободы и возможностей.

Мария Федоровна молча села на стул и начала массировать виски. В ее голове внезапно стала проясняться картинка ситуации, куда более страшная, чем она могла себе помыслить.

— Письма тебе не доходили? — наконец спросила она.

— Одно от Ники и одно от вас с Папа.

— И ты не ответил.

— Нет. А что отвечать? И зачем? На мне поставлен крест. То, что я выздоровел это скорее насмешка судьбы.

— И из-за этого ты начал безудержно стрелять?

— В том числе. Мне нужно было заместить злость, сжечь ее.

Мария Федоровна промолчала.

Взгляд ее стал мягче, даже в чем-то виноватый.

— Зря ты приехала. Зря… — покачал головой я. — В июне или июле я бы уехал в этнографическую экспедицию в Африку или Латинскую Америку и больше бы не возвращался.

— Что значит уехал?

— Мама, это не игра. — серьезно произнес я. — Мне довелось совершенно во всем разочароваться. Да, я барахтаюсь… но это так, больше от злости и упрямства.

— А что ты затеял с купцами?

— Ничего стоящего.

— И все же. Что?

Я промолчал.

Скрестил руки на груди и промолчал.

Мама с минуты меня изучала, чуть наклонив голову. После чего достала откуда-то маленький листочек и подглядев в него спросила:

— Медея. — прочитала она по слогам. — Кто она тебе?

— Подруга дней моих суровых. — продекламировал я. — Мы коротали вечера за игрой в шахматы.

— Интересно. И давно от шахмат заводятся дети?

— В шахматы можно играть по-разному. — пожал я плечами. — В конце концов, какое тебе до этого дело? Я выброшен на свалку. Утешился как мог. Врачи считали ее бесплодной. Но небеса рассудили иначе. Сейчас этот вопрос полностью закрыт — она замужем. Я все буду отрицать. Вы, я полагаю, тоже. Да и она обещала не шалить.

— Бесплодной? — выхватила ключевое слово императрица.

— Даже в отчаянной ситуации я не забываю, кем являюсь. — процедил я с презрением. — Этнографическая экспедиция мне и нужна, чтобы вырваться из этого плена обязательств и завести семью. И будь уверена, с Медеей я находился буквально в шаге от того, чтобы сбежать и больше никогда вас не тревожить. Осели бы где-нибудь в Североамериканских штатах под выдуманной фамилией и жили.

— А жили бы на что?

— Нашел бы. В конце концов — грабил бы караваны. — горько усмехнулся я, понимая, что шутку эту она не понимает и понять едва ли сможет. Поэтому развил в трагическом ключе. — Убили бы. Да и черт с ним.