Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе Страница 23

Васо усмехнулся.

— Маэстро, пацаны уже готовы. Как только свет ударит — они запоют так, что эти князья обосрутся от страха.

— Не от страха, — поправил Сандро. — От чуда.

Он посмотрел на часы.

— Начинаем.

В зале погас свет.

Наступила тишина — та самая, которая бывает только перед чем-то важным. Тысячи людей затаили дыхание.

И тогда из глубины сцены, из темноты, ударил первый луч друммондова света.

Ослепительно-белый, узкий, он пробил полумрак, выхватив из темноты фигуру в чёрном плаще и белой маске.

Призрак вышел на сцену.

И зал ахнул.

Луч света ударил в центр сцены, и из темноты вышла фигура.

Чёрный плащ, белая маска, закрывающая половину лица. Призрак Оперы.

Сандро стоял неподвижно, позволяя свету выхватить его из мрака. Он не двигался, не пел — просто стоял. Но в этой неподвижности было столько силы, что зал замер.

Потом он поднял руку. Медленно, почти лениво. И из глубины сцены, словно из-под земли, полилась музыка.

Это была не та музыка, к которой привыкла тифлисская аристократия. Не Моцарт, не Верди, не Глинка. Это было нечто другое — тяжёлое, тягучее, с тем самым ритмом, который пробирал до костей. Органные аккорды, которые в 1876 году никто не мог сыграть на органе (их просто не существовало в такой аранжировке), звучали так, словно сам дьявол играл на клавишах.

Сандро открыл рот.

И запел.

Его голос — глубокий, бархатный, с той самой хрипотцой, которая бывает у людей, видевших дно жизни — ударил по залу, как волна. Это был не просто вокал. Это был голос Призрака — человека, который жил в темноте, который любил так сильно, что это стало одержимостью.

— Le fantôme de l'opera est là...

Зал ахнул.

Не потому, что слова были на французском (французский знали все). Не потому, что голос был красив (красивых голосов в Тифлисе хватало). А потому, что в этом голосе было что-то, чего они никогда не слышали. Что-то тёмное, первобытное, пугающее.

Полковник с орденами в буфете уронил бокал. Вино расплескалось по мундиру, но он не заметил. Он стоял, приоткрыв рот, и смотрел на сцену.

Князь с усталым лицом медленно опустился на стул.

— Это... это не опера, — тихо пробормотал он. — Это...

Он не нашёл слов.

На сцене тем временем разворачивалось действие.

Призрак двигался по сцене так, словно темнота была его естественной средой. Он не играл — он был. Каждый его жест, каждый поворот головы, каждый вздох были наполнены той самой одержимостью, о которой пел.

И вдруг из глубины сцены, с другой стороны, появилась она.

Кристина.

Ксения вышла из темноты, и второй луч друммондова света ударил в неё. Она была в белом платье, с распущенными волосами, и в этом свете она казалась не земной женщиной, а видением.

Она открыла рот.

И её голос — чистый, хрустальный, ангельский — полился в зал, как горный ручей. Это был голос, от которого щипало в глазах, от которого хотелось плакать не от горя, а от красоты.

— Think of me, think of me fondly...

Зал замер.

Аристократы в ложах забыли про бокалы. Офицеры в партере перестали шептаться. Даже кинто на галёрке — те самые, что пришли «своих поддержать» — затихли, слушая.

Это была не просто музыка. Это был разговор двух душ — Призрака и Кристины, тьмы и света, одержимости и невинности. И этот разговор происходил не на сцене, а в зале, проникая в каждого зрителя.

Потом начался технический шок.

Над сценой, под самым потолком, висела люстра — огромная, хрустальная, с десятками свечей. И вдруг, в момент, когда Призрак пел о своей одержимости, люстра начала опускаться.

Медленно, со скрипом, она спускалась всё ниже, ближе к сцене, пока не зависла в нескольких метрах над головами актёров. Свечи горели, свет падал на Ксению, на Сандро, на весь зал.

Это был не просто эффект. Это был удар.

Аристократы в ложах подались назад, словно от испуга. Кто-то из дам тихо вскрикнул. Полковник с орденами схватился за сердце.

— Боже мой... — пробормотал князь с усталым лицом. — Как он это сделал?

Никто не ответил.

Но самое страшное было впереди.

Когда Призрак увёл Кристину в своё подземелье, свет на сцене изменился. Лучи друммондова света, преломляясь через систему зеркал, создали иллюзию воды. Сцена превратилась в озеро — тёмное, глубокое, с отблесками света на поверхности.

Зал ахнул снова.

Это была не декорация. Это была магия. В 1876 году никто не видел ничего подобного. Ни в Петербурге, ни в Париже, ни в Милане.

Сандро стоял в лодке (настоящей лодке, которую Васо-Кастет притащил с Куры), и гребёл веслом, пока Ксения пела. Её голос звучал так, словно он шёл со дна озера, из самого подземелья Призрака.

— The phantom of the opera is there... inside your mind...

И зал понял: это не театр. Это сон. Кошмар, из которого не хочется просыпаться.

В центральной ложе Ольга Фёдоровна сидела неподвижно.

Она не моргала. Не дышала. Её пальцы сжимали подлокотник так сильно, что побелели костяшки.

Она смотрела на сцену, и в её глазах горел тот самый огонь, который бывает у человека, увидевшего пророчество.

— Миша, — тихо, почти шёпотом, произнесла она. — Ты видишь?

Михаил Николаевич кивнул. Он не мог говорить. Он смотрел, как Призрак поёт, как Кристина отвечает, как свет и звук создают нечто, чего он никогда не видел.

— Я вложила, — тихо сказала Ольга. — И я получу прибыль. Но это... это больше, чем деньги.

Она помолчала.

— Это власть, Миша. Настоящая власть.

Наместник Кавказа медленно повернулся к жене.

— Ольга, ты понимаешь, что он сделал? Он создал не театр. Он создал... религию.

Ольга кивнула.

— Да. И мы — её часть.

Когда занавес упал, в зале повисла тишина.

Не та тишина, которая бывает после хорошей оперы (когда зрители