Снова вернутся в 80. Часть 2 - Игорь Перах Страница 23

Финансовый пузырь раздувался с какой-то безумной, пугающей скоростью. Дошло до чистейшего абсурда. В разгар этого безумия крошечный участок земли под Императорским дворцом в центре Токио оценивался дороже, чем вся коммерческая и жилая недвижимость гигантского американского штата Техас!

А потом этот мыльный пузырь закономерно и с оглушительным треском лопнул.

В начале девяностых японский рынок полетел в бездну. В одночасье обесценилось абсолютно всё — и ценные бумаги, и земля, и надежды на великое доминирование. Страна погрузилась в так называемые «потерянные десятилетия» — затяжную, унылую тридцатилетнюю стагнацию.

И только к середине двадцатых годов двадцать первого века индекс Токийской биржи сумел доползти до тех высот, на которых он беззаботно плясал в конце восьмидесятых. Тридцать пять лет коту под хвост!

Естественно, ни о каком мировом лидерстве Японии речь больше не шла. Свою корону они потеряли безвозвратно. А на их место триумфально заступили новые хищники — прыткие «азиатские тигры» во главе с Южной Кореей и, конечно же, поднявшийся во весь рост гигантский красный дракон — Китай.

Звонок в дверь снова прервал мои воспоминания, вырвав из вязкого омута биржевых котировок и курса иены. Я тяжело вздохнул, поднялся с кресла и подошёл к двери.

На пороге стояла Лена. В её глазах, обычно спокойных и ясных, сейчас плясали тревожные огоньки.

— У тебя что, пусто дома? — спросила она, даже не поздоровавшись, и тут же шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения.

Я пожал плечами: — Ну... бабушка у сестры, мама на работе, отца в городе нет. А брат... брат куда-то укатил, не знаю даже.

Вместо ответа Лена вцепилась в меня поцелуями. Это не было похоже на наши обычные робкие проявления чувств. В этом было что-то дикое, требовательное, словно она пришла не просто поговорить, а забрать то, что считала своим. Она буквально втащила меня в спальню, и в воздухе мгновенно стало тесно от нашего общего, рваного дыхания.

Я чувствовал, как внутри меня разгорается тот самый вулкан, о котором я только недавно думал. Но где-то на задворках сознания, словно заноза, кололась мысль: а что будет, когда всё станет по-настоящему? Пока были только ласки,но я чувствовал,скоро я не выдержу.

Мы опустились на кровать. Время для меня остановилось. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды и её тихим, сбивчивым шепотом.

А телефон в прихожей молчал.

Он оставался немым, холодным куском пластика, который, казалось, насмехался надо мной. Я ждал звонка майора, ждал сигнала, что мир вот-вот изменится, что соглашение «Плаза» подписано, и началась новая эра... Но здесь, в полумраке спальни, с Леной, всё это казалось таким далёким и неважным.

Лена прижалась ко мне, её ладони были горячими, сердце билось в унисон с моим. Я закрыл глаза, пытаясь отогнать прочь мысли о курсе доллара, о майоре, о будущем, которое я уже «видел». Сейчас существовали только мы двое.

Но тишина в квартире давила. Каждый раз, когда я вздрагивал, ожидая пронзительного трезвона, Лена лишь сильнее прижималась ко мне, словно чувствуя моё напряжение и пытаясь удержать меня здесь, в этом моменте, не давая сбежать в мир взрослых проблем.

Телефон так и не зазвенел.

Глава 10 Попал

Телефон зазвонил вечером на следующий день, когда я уже просто махнул на всё рукой.

Я сидел у себя в комнате и мрачно думал о том, что, возможно, в этой гребаной вселенной что-то пошло не так. Было безумно жалко денег, но ещё сильнее пугала мысль о сбое в хронологии. Если события начнут смещаться, если условный «чёрный октябрь» случится не в тот месяц или вообще в другой год — весь мой грандиозный, выверенный до мелочей план эмиграции сгорит синим пламенем. Я ведь строил свои расчёты на абсолютной точности исторических дат.

И тут этот звонок.

Я сорвал трубку. Голос майора в мембране звучал как-то странно. Он пьяно и неестественно растягивал слова, словно его язык ворочался с огромным трудом:

— Спускайся... Поговорить надо.

— Вы где? — удивился я, косясь на часы.

— В Караганде, бл*дь! Внизу я, с автомата звоню. Точно, балда...

В трубке раздались короткие гудки.

Быстро натянув футболку и накинув куртку, я сбежал по тёмной лестнице вниз. Во дворе, тускло освещённая единственным работающим фонарём, стояла его вишнёвая «восьмёрка».

Я подошёл ближе, открыл переднюю дверцу и невольно присвистнул, отшатнувшись назад.

Товарищ майор КГБ был просто в дрова. Настоящий «недвижимый актив». А запашок из салона стоял такой ядрёный, смесь дорогого армянского коньяка и перегара, что если бы его сейчас остановили обычные гайцы, прибор бы просто взорвался у них в руках.

Хотя кто его остановит? Он же майор всесильной Конторы. Спецталон под лобовым стеклом решал любые проблемы с дорожной инспекцией на раз-два.

— Охренеть, — я не удержался от усмешки, разглядывая его сползший набок галстук. — Дядя Серёжа, а мне можешь такую корочку сделать? Чтобы в таком же состоянии можно было спокойно за рулём ездить?

Он пьяно улыбнулся, с трудом сфокусировал на мне свой мутный, плавающий взгляд и икнул:

— Ты, шкет... сначала просто корочки водительские получи. И поездить попробуй... на трезвую-то голову. А потом про корочки спрашивай.

Он тяжело откинулся на спинку сиденья, шумно выдохнул и уставился в лобовое стекло, на котором медленно скатывались капли вечернего хабаровского дождя. Я понял, что у него произошло что-то из ряда вон выходящее. Контора явно переварила мою информацию, и результаты заставили тридцатишестилетнего карьериста знатно накатить — с горя или от избытка перспектив.

— Садись, поехали, — выдохнул он и, не дожидаясь моего ответа, пьяно крутанул ключ в замке зажигания.

Стартер взвизгнул так надрывно, что мотор буквально завыл от боли.

— Не, я не поеду, — я покачал головой и сделал шаг назад от приоткрытой дверцы.

— В смысле? — он мутно повернул ко мне голову, силясь сфокусировать взгляд. — Ты что, шкет, приказов не понимаешь?

— В прямом смысле. И ты никуда не поедешь. В таком состоянии за руль садиться — это самоубийство. Тут либо услуга «трезвый водитель» нужна, либо такси ловить.

Он на секунду завис, переваривая мои слова. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Бл*дь, Пахомов... — пробормотал