Городской голова. Том 1 - Роман Тард Страница 23

Я стоял в десяти шагах. Запомнил: лицо, мундир, руку, монеты, ухмылку. И не вмешался — потому что конфликт с полицией за три недели до паводка я себе позволить не мог.

Но — записал. «Зубов — берёт с торговцев. Систематически. Пригодится — когда будет время».

Днём — на обратном пути в управу, у ворот Преображенского собора — я столкнулся с отцом Серафимом.

Крупный, представительный, в чёрной рясе, с густой чёрной бородой — почти без седины для своих пятидесяти двух. Широкие крестьянские руки. Серебряный крест на груди — простой, без камней. Рядом с Гордеевым, чей рубиновый перстень стоил, вероятно, больше годового жалования священника, этот серебряный крест смотрелся вызовом.

— Доброго здравия, Павел Андреевич, — сказал он. Голос — тот самый густой баритон, от которого в молебне вибрировал воздух, — но тише, мягче. — Давно не виделись в храме.

В этой фразе — простой, бытовой — было больше давления, чем в получасовом монологе Гордеева. Потому что Гордеев давил деньгами, а Серафим — моральным авторитетом. И в городе, где церковь — не архитектура, а центр жизни, моральный авторитет стоит дороже пристаней.

— Работы много, батюшка, — сказал я. — Дамба. Паводок. Но приду в воскресенье. Обещаю.

— Работа — дело Божье, — кивнул Серафим. — Но и молитва — не лишнее. Особенно в такие времена.

Он имел в виду убийство царя. Две с половиной недели — и город всё ещё жил в тени этого события: траурные ленты, приглушённые голоса. Серафим — хранитель миропорядка, и для него городской голова, который не ходит в храм, — сигнал.

Он посмотрел на меня. Долго. Тёмные внимательные глаза искали что-то — и, вероятно, находили.

— Приходите, Павел Андреевич, — сказал он. — Двери храма открыты для всех. Даже для тех, кто забыл, когда в последний раз правильно перекрестился.

Укол. Тонкий, точный. Он видел. В молебне после убийства царя — видел, как я путался, как крестился с опозданием, как Анна шептала подсказки. Видел, запомнил — и сейчас дал понять. Не угрозой — намёком.

— Благодарю, батюшка, — сказал я. — Непременно.

Серафим кивнул. Перекрестил меня — широко, по-пастырски, — и пошёл к собору. Я смотрел ему вслед и думал: два человека правят этим городом. Один — деньгами, другой — верой. И оба смотрят на меня, и оба ждут.

Гордеев ждёт, что я подпишу подряды. Серафим — что я приду в храм. И оба проверяют, можно ли мне доверять.

Ответ — если быть честным — нет. Нельзя. Потому что я не тот, за кого себя выдаю. Я — самозванец в теле городского головы.

Но честным быть я не мог. А мог — только идти дальше, считать, строить и учить «Символ веры», чтобы в следующее воскресенье перекреститься вовремя.

Глава 8

— Зачем вам больница, Павел Андреич? — спросил Сычёв, и в голосе его было то вежливое недоумение, с которым секретари встречают начальственные идеи, выходящие за рамки привычного. — Это дело земское-с. Не городское.

Формально он был прав. Земская больница подчинялась уездному земству, а не городской управе. У неё был свой бюджет — смешной, — свой начальник — земский врач, — и свой попечитель — кто-то из уездного земского собрания, чьего имени Сычёв не помнил, что означало, что попечитель не появлялся здесь годами. Городской голова к больнице отношения не имел. Так было всегда. Так было удобно.

— Больные — горожане, Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Значит, моё дело.

Сычёв моргнул, пожевал яблоко и кивнул — с тем выражением, к которому я уже привык: «Новый Стрешнев опять чудит, но возражать не моё дело-с».

Ерофей отвёз меня к больнице за двенадцать минут — я засёк по карманным часам Стрешнева, тяжёлым, серебряным, с крышкой. Больница стояла на краю нижнего города, у оврага, — одноэтажное деревянное здание серого цвета, с покосившимся крыльцом и вывеской, которая когда-то была синей: «Земская лечебница Бережанскаго уѣзда». Забор — перекошенный, калитка — на одной петле. Во дворе — бочка с водой (замёрзшая), поленница (маленькая), и собака — худая, рыжая, которая подняла голову, посмотрела на меня и снова положила.

Я вошёл.

Запах — первое, что я почувствовал: карболка, тяжёлая, едкая, как в операционной, и под ней — другой слой: гной, пот, мочекислые испарения, нагретое дерево. Запах, от которого у современного человека первое желание — выйти и больше не заходить. Я не вышел.

Коридор — узкий, с низким потолком, побелённый известью, побелка облезала хлопьями. Дверь справа — «Палата 1». Дверь слева — «Палата 2». Прямо — «Кабинетъ врача».

Дверь кабинета открылась, и оттуда вышел человек — и я понял, что визитная карточка «Веберъ К. И., земскій врачъ», которую я нашёл в стопке у Стрешнева, не передавала и десятой доли того, что представлял собой Карл Иванович Вебер в натуральную величину.

Высокий. Выше меня — выше Стрешнева, то есть, — на голову. Худой — не болезненно, а жилисто, как бывают худы люди, которые всю жизнь много работают и мало едят. Сутулый — от привычки наклоняться к пациентам, которые лежат, или к столам, которые низкие. Лицо — длинное, с крупными чертами, то, что деликатно называют «лошадиным»: тяжёлый подбородок, длинный нос, глубоко посаженные глаза — серые, усталые, с красными прожилками. Седые бакенбарды — аккуратно подстриженные, единственная деталь его внешности, выдававшая педантизм. Пенсне — на тонкой цепочке, сейчас висело на груди. Одежда — серый сюртук, который, я подозревал, был тем же самым серым сюртуком, что и пять лет назад, и десять, и, вероятно, был куплен ещё при покойной жене. Руки — длинные, с тонкими пальцами, подвижными и точными, как у часовщика, — руки хирурга, привыкшие к скальпелю, зонду и чужой боли.

И он пах карболкой. Весь — от воротника до манжет. Это был не запах — это была аура: Карл Иванович Вебер был пропитан карболовой кислотой, как лист бумаги пропитывается чернилами, — насквозь, навсегда.

— Павел Андреевич? — Голос — точный, ровный, с лёгким акцентом, который проявлялся в твёрдом «р» и мягком «л», и от которого каждая фраза звучала чуть более официально, чем была. — Вы ко мне?

— К