Чужие петлицы - Роман Тард Страница 23

закатают. Вот улица Горького, широкая, новенькая, в кумаче и портретах, с громкоговорителями на столбах, из которых лилась бодрая медь марша, — и он знал, что́ польётся из этих самых раструбов через пять недель, каким голосом и какие слова. Вот спускается он на эскалаторе в метро — в то самое метро, по которому ездил тыщу раз, только мрамор тут был ещё свежий, не затёртый миллионами ладоней, и бронзовые фигуры на станции глядели начищенно и гордо, не ведая, что под этими сводами скоро будут спать вповалку, спасаясь от бомб.

Один раз он остановился на мосту через реку и долго стоял, опершись о парапет, глядя на кремлёвские башни, на рыжее закатное солнце в окнах, на лодки, на мальчишек с удочками. Всё это было — и всё это он уже когда-то терял, читая страницы про осень этого самого года: про то, как город вмёрзнет в тревогу, как поползут слухи, как в октябре подойдут к нему вплотную, как побегут одни и встанут насмерть другие. Он стоял на тёплом майском мосту, среди беспечных рыбаков, и картина эта стояла перед ним так ясно, словно уже случилась. И ничего нельзя было поделать — ни крикнуть, ни предупредить, ни отвести беду. Можно было только смотреть и молчать.

Школа помещалась в старом особняке в одном из тихих переулков — за глухим забором, без вывески, с неприметной охраной у ворот. Воронин предъявил предписание, его сверили, занесли, провели. Тяжёлая дверь закрылась за спиной мягко и плотно. И по тому, как она закрылась, он сразу почувствовал: вот теперь начинается главное. Сюда его и звали. Не Москву смотреть.

* * *

Учили — если это можно было назвать ученьем — обстоятельно, неторопливо и совсем не тому, чему учат на курсах усовершенствования строевых командиров.

Воронин ждал тактики, матчасти, уставов — обычной шлифовки, какую проходят в таких местах, — и первые день-два всё шло будто бы так: лекции по организации немецкой дивизии, занятия по топографии, разбор приёмов чтения местности. Но очень скоро, исподволь, под спудом этого обыкновенного, он начал различать другое, тихое и неотступное течение, ради которого его, как он всё яснее понимал, сюда и привезли. Преподаватели — двое или трое, неприметные, в годах, с той особой стёртостью лиц, какая отличает людей, привыкших не запоминаться, — задавали ему вопросы, и вопросы эти, начинаясь с тактики, неизменно и плавно соскальзывали к нему самому: как он рассуждает, отчего пришёл к такому выводу, а не к иному, где такому научился, кто его этому учил, и не сам ли он, часом, до всего этого додумался.

Был среди них один — пожилой, сухой, с прокуренными усами и тихим, словно бы извиняющимся голосом, — который вёл с Ворониным то, что называлось «индивидуальной беседой», и тревожил его больше прочих. Этот не спрашивал в лоб. Этот заходил издалека, кружил, заговаривал о пустяках — о погоде, о бежицких краях, о том, как нынче кормят в столовой, — и в самой середине безобидного разговора вдруг ронял короткий, точный, как укол шилом, вопрос, рассчитанный на то, чтобы собеседник, разнежившись, ответил не думая. Откуда, мол, лейтенант так складно знает повадку немецких штабов? А приходилось ли прежде иметь дело с картами крупного масштаба? А не доводилось ли служить при штабе повыше дивизионного? Воронин научился чуять эти уколы за версту — по едва заметной перемене в голосе, по тому, как старик переставал на миг возиться со своей трубкой и замирал, ожидая ответа. И всякий раз отвечал просто, бедно, чуть невпопад, как ответил бы человек, которому и сказать-то нечего, кроме затверженной анкеты. Старик кивал, прятал разочарование за облачком дыма и кружил дальше, заходя с новой стороны.

И Воронин, чувствуя под ласковыми расспросами знакомое, хищное прощупывание, повёл здесь самую выматывающую из своих войн — войну против собственного умения, которое так и норовило проступить наружу одной слишком верной фразой, одним движением мысли, какого неоткуда взяться у лейтенанта из-под Брянска. Это было всё равно что мастеру держать часами кисть в кулаке и малевать криво, зная, что любой верный штрих тут же заметят и возьмут на карандаш те тихие, внимательные люди, что сидели напротив.

Особенно памятен ему сделался один разбор — задача на оценку вероятных действий противника, положенная перед ним на стол как бы между прочим, в ряду прочих учебных. Воронин глядел на знакомые до боли очертания западной границы, на синие стрелы возможных немецких ударов, и понимал с холодной ясностью, что задача эта — ловушка, и что от него ждут не решения, а проговорки: вот сейчас он, увлёкшись, выложит то, чего знать не может, расставит стрелы слишком точно, назовёт слишком верные сроки, — и капкан захлопнется. И он решил задачу так, как решил бы её хороший, думающий, но обыкновенный командир: грамотно, осторожно, с оговорками, с двумя-тремя добросовестными ошибками в деталях, оставив самое страшное знание при себе, под спудом, где оно жгло его и просилось наружу. Он сдал работу и по лицам принимавших — гладким, ничего не выражающим лицам — так и не сумел понять, прошёл он эту проверку или, напротив, насторожил их именно своей нарочитой осторожностью. И эта невозможность прочитать противника мучила его сильнее всего: впервые за долгое время он сидел по ту сторону стола, по которой сиживали когда-то его собственные подопечные, — и сполна, до донышка, испил то бессилие, которое сам когда-то так умело наводил на других.

Один раз он едва не оступился. На занятии по радиоделу молоденький преподаватель, увлёкшись, обмолвился о трудностях связи в манёвренной войне — и Воронин, забывшись на какую-то долю секунды, открыл было рот, чтобы сказать то, что знал твёрдо: что в первые же дни вся проводная связь полетит к чёрту, что собьются, перепутаются частоты, что штабы будут глохнуть и терять управление целыми армиями разом. Знал — потому что читал об этом, разбирал это, видел карты этой немоты в той, другой своей жизни. Слова уже стояли у него на языке, готовые, точные, гибельные. Он успел поймать их за хвост в последнее мгновение — закашлялся, сделал вид, что поперхнулся махорочным дымом, и докончил вяло, общо, по-ученически: связь, мол, дело тонкое, как бы не подвела в трудный час. Преподаватель не заметил ничего. А Воронин потом ещё долго сидел тихо, и сердце нехорошо колотилось под молодыми рёбрами, и думал он о том, что вот так, на ровном месте, на сущем пустяке, и срываются