"Фантастика 2026-129". Компиляция. Книги 1-27 - Влад Радин Страница 211

В этот момент в дверь раздался стук. Куманьков крикнул:

-Войдите!

-Гражданин, майор! Осужденная Гольдберг по вашему вызову явилась.

Кислицын с интересом оглядел вошедшую в кабинет заключённую. Куманьков обратился к ней:

-Вот, что гражданка Гольдберг! Тут по вашу душу из Москвы целый майор с площади Дзержинского прибыл. Как понимаю не для того, что бы чаи с вами распивать, и о погоде разговаривать. Так, что товарищ, майор, я с вашего позволения выйду по делам, а вы пока с заключённой тет — а тет переговорите.

Кислицин кивнул в знак согласия и Куманьков поднявшись со стула, вышел из за своего стола и покинул кабинет.

После того как за ним захлопнулась дверь, Кислицын ещё раз окинул взглядом женщину и сказал ей:

-Садитесь, Эллина Владимировна, вот сюда ( и он указал ей место за приставным столиком, прямо напротив себя).

Эллина села напротив московского гостя, сохраняя внешнее спокойствие, но Кислицин заметил, что она очень сильно ( да так, что побелели пальцы) сцепила кисти рук.

-Ну, что,- удовлетворённым тоном произнёс Кислицын,- вижу, что с момента нашей последней встречи вы не сильно переменились. Я тут узнал, что вы тут чуть ли не психотерапевтом заделались. Так сказать помогаете товаркам по несчастью решать их сложные психологические коллизии.

-Тут содержится огромное количество людей с очень запущенными психологическими, а подчас и психиатрическими проблемами. Если бы в своё время, на воле, кто ни будь озаботился их решением, я уверена, многие из тех, кто сидит здесь с большими сроками, вовсе не попал бы сюда.

-Возможно. Вам как специалисту виднее. Знаете ли мне всегда нравилась ваша смелость и бескомпромиссность в суждениях.

-А мне нечего больше нечего терять гражданин майор! Свободу вы у меня отобрали, ребёнка тоже, родители от меня отреклись, как впрочем и коллеги. Так, что мне терять?

-Эллина Владимировна, а не желаете всё переменить? Ну по крайней мере в плане возвращения на волю? Я как вы должны понимать, не для философских бесед с вами сюда пожаловал.

-Говорите яснее Николай Викторович, ой извините, гражданин майор.

-Ничего. Можете называть меня, как вам заблагорассудится. А яснее, так яснее. Имя Давида Гольдберга вам говорит о чём ни будь?

-Дядя Давик? Он двоюродный брат моего отца. Но я его никогда не видела. Он ещё после войны, вместе с родителями сумел уехать в США. Мы не поддерживали никаких отношений.

-А вот он оказывается вас знает, помнит, хотя тоже в живую никогда не видел. Ваш дядя Давик сумел добиться в США очень многого. Он очень богатый человек, влиятельная фигура в сфере финансов, медиа, имеет очень большой авторитет в тамошних сионистких кругах и так далее.

-Ну так, что с того? Он там, а я здесь. И мне не выйти отсюда раньше конца срока. А до него до этого конца ещё очень и очень далеко. Хорошо, что меня хоть на Колыму не услали, кайлом махать. Что мне до дяди Давика, его денег и влияния? Если даже, как вы говорите, он меня знает и помнит. Правда не понятно откуда. С чего это ему стало вдруг дело, до родственников в СССР? Думаю, что такие люди, как он, не делают ничего просто так.

Кислицин откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на Гольдберг и улыбнулся.

-Вот знаете, мне всегда было приятно, общаться с вами. Хотя, как правило, я спрашивал, а вы отвечали. Вы всегда очень точно и быстро схватывали суть проблемы. Очень рад, что это умение не утрачено вами ни в малейшей степени!

-Мне конечно очень приятен ваш комплимент, но хотелось бы быть ближе к сути.

-К сути, так к сути. Дело в том, что этот ваш родственник начал большую информационную кампанию по освобождению своей родственницы. По его словам невинно осуждённой «узницы совести». То есть вас. И эта кампания длится уже несколько месяцев. А с учётом того, что главным стратегическим курсом в нашей внешней политике является стремление ко всемерному улучшению отношений с США, то эта кампания, причём надо заметить её интенсивность не только не ослабевает, а напротив усиливается от неделе к неделе, не очень желательное и удобное для нас явление. Товарищ Горбачёв, наметил в декабре этого года свой визит в США, и есть все основания полагать, что наряду с другими пожеланиями, которые американская сторона передаст нам, будет и пожелание о скорейшем вашем освобождении.

Выслушав это Гольдберг усмехнулась и сказала:

-Ну я не имею не малейшего отношения к этой кампании. Но, что вы хотите,лично от меня? Что бы я выступила по ТВ и заявила, что осуждена совершенно справедливо? И, что не являюсь так называемой узницей совести, а всего на всего банальной шпионкой?

-Нет, моё руководство желает предложить вам другой вариант действий.

-Это какой же?

-Мы хотим пойти навстречу американской стороне и досрочно освободить вас. Естественно с отъездом в США. К этому вашему родственнику, который вдруг воспылал любовью к вам и непременно желает вашего освобождения. Причём воспылал настолько, что потратил уже очень солидную сумму для финансирования этой информационной кампании в вашу поддержку.

-Как я понимаю, если я соглашусь на это ваше предложение, то вы в свою очередь выдвинете мне целый ряд своих условий.

-Правильно понимаете Эллина Владимировна.

-И какие же они будут? Эти ваши условия?

-Ну о них с вами будет говорить моё не посредственное начальство. От меня требуется получить только ваше принципиальное согласие. Если вы дадите его, то тогда готовьтесь к этапированию в Москву. Там и узнаете все подробности.

-Хорошо. Только учтите, я не собираюсь играть в эти ваши шпионские игры. В конце, концов я училась на врача, а не на шпиона!

-Ну не надо ложной скромности, Эллина Владимировна! С работой на американцев вы справились, просто на отлично! Для дилетанта так просто восхитительно!. В конце, концов, в том, что план эксфильтрации Заварзиной и Солдатова потерпел неудачу совсем не ваша вина. И надо сказать, что ваша роль во всём этом мероприятии стала нам понятна, буквально в самый последний момент! Честно говоря я до сих пор восхищаюсь и вашим умом и вашей выдержкой. Хотя мы, как говорится и по разные стороны баррикад!