Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов Страница 21

Вот так, прямо в лоб спросил.

— Мы разберёмся с этим, — наконец сказал я. — Я почему-то уверен, что Мария Борисовна не могла этого сделать. Уверен и всё! Доказательств у меня нет, князь. Есть два гонца, которые пересказывают чужие слова, и есть то, что я знаю о твоей матери. Пока этого мне достаточно, чтобы не сойти с ума. А правду я узнаю. Обещаю!

— А что до княжича Бледного? — тут же спросил он. — Он почему-то такой уверенностью не обладает.

Вопрос был сложный, и я не спешил с ответом. Ярослав сейчас валялся в моём шатре, в цепях, и по-хорошему, за его утренние скачки с криками об измене полагалась плаха.

— Ему очень тяжело, — сказал я. — Горе пришло в его дом не от того, от кого ждали. И не так, как ждали. Мы на войне, князь. Мы готовились к тому, что умирать здесь будем мы. А умирают почему-то наши жёны. За сотни вёрст, дома, на собственном крыльце. При этом матерей объявляют убийцами. — Я посмотрел на Ивана в упор. — Ты спрашивал, что я буду делать дальше. Отвечаю. От наших с тобой сегодняшних решений зависит будет Казань присоединена к Руси или нет. Закончим ли мы наконец этот виток, когда ни в чём не повинных людей угоняют в полон, продают на рабских рынках, и они потом гниют на галерах да на плантациях у неверных. Двести лет это тянется. Только ты и я… здесь и сейчас можем всё это прекратить. Всё остальное подождёт.

Иван слушал не перебивая. Потом кивнул.

— Я уже сказал. Наши войска, Дмитрова, Меньшого и остальных — возвращаются в лагерь.

— Это будет замечательно, — тут же сказал я.

Дмитров сплюнул на землю.

Но у меня в голове что-то щёлкнуло, и я тронул Барса и завёл его так, чтобы заслонить Ивана от князя. Я покачал головой, глядя Дмитрову в глаза. И тот скривился ещё сильнее.

— Ты что, с ума сошёл? — прошипел он, чтобы не услышал племянник. — Я кровь детей не проливаю. Всё, что я сделал этой ночью, я сделал, чтобы защитить его от тебя.

— Я рад это слышать, — ответил я. — Но… наверное, мы друг друга неправильно поняли, князь, — сказал я после паузы. — Может быть. Допускаю. Но действия твои были неправильными, кто бы что кому ни объяснял. И теперь я не могу тебе доверять. Ты это понимаешь?

Дмитров усмехнулся углом рта.

— Я твоим доверием и раньше не сильно пользовался.

Я не стал спорить с этим высказыванием.

Он сделал знак рукой, и от холма к нам подъехали остальные. Меньшой, Холмский, Шуйский. Алексей, поравнявшись, виновато улыбнулся мне. Холмский кивнул молча, посмотрел мне в глаза.

— Мы возвращаемся в лагерь, — объявил Дмитров.

— Эта ситуация, — сказал я, обращаясь к Холмскому и Шуйскому, — несомненно, отразится на наших взаимоотношениях. На будущее, имейте это в виду.

Алексей открыл рот, хотел, видно, оправдаться. Холмский тронул его за рукав, и тот смолчал. Правильно. Не время и не место. Данила Дмитриевич встретил мой взгляд спокойно. Он-то как раз единственный из всей этой компании ночью не соврал ни словом, и мы оба это знали. Но и он увёл дружину на холм. И это мы оба знали тоже.

Я развернул Барса и поехал к своим полкам.

Встал я рядом с Пронским. Дмитрий Андреевич стянул рукавицу, вытащил платок и протёр лицо… по вискам у него текло, хотя утро стояло прохладное.

— Я так понимаю, всё обошлось, — с затаённой радостью сказал он.

— Да. Но когда он попросил у меня саблю… — я качнул головой. — В какой-то момент я подумал, что всё кончено.

— Честно? — Пронский улыбнулся, пряча платок. — В тот момент и у меня ёкнуло. Но я знал, что ты сумеешь убедить Ивана. Что-что, а голова у мальчика умная. И светлая. Дай Бог, он эту голову сбережёт.

Я посмотрел, как полки на холме медленно приходят в движение.

— Дай Бог, мы эту голову сбережём, — поправил я. — Чтобы, когда он сядет на престол, у него хватило сил навести порядок в этом гадюшнике.

Пронский хмыкнул и ничего не ответил. А что тут ответишь. Мы оба в этом гадюшнике жили, и оба знали ему цену.

Казанское ханство.

Казань

Ибрагим-хан стоял на крепостной стене и смотрел вдаль, туда, где у русских творилось непонятное.

Началось всё ещё затемно… почти сразу после ночной вылазки, которую ещё придётся разбирать. Сначала на холм, в стороне от уруского лагеря, поднялись конные. Потом, когда рассвело, Ибрагим отчётливо разглядел, как орудия проклятых урусов разворачивают. На холм. На своих!

По всему выходило, что в войске неверных раздрай. Такой случай Аллах посылает раз в жизни и надо было ударить, пока волки грызут друг друга. Он стоял на стене, сжимал подзорную трубу, но пока не спешил не отдавать приказ.

В какой-то момент он повернулся к мурзам. Те стояли полукругом, на почтительном отдалении.

— Что вы думаете на этот счёт?

Думали они, как выяснилось, одинаково. Один за другим мурзы повторили одну и ту же мысль, разными словами, но с одинаковой готовностью… скорее всего, это уловка. Стоит воротам открыться и урусы ударят из своих орудий, которые не так уж сложно повернуть обратно, а потом и на стены Казани. Урус-воевода хитёр. Сурский палач умеет расставлять ловушки… осторожность угодна Аллаху.

Ибрагим слушал и мрачнел. Осторожность была угодна Аллаху, спору нет. Но что-то подсказывало ему, что сейчас устами его мурз говорит другое чувство, попроще. После ночного поля, заваленного его нукерами, никто из них не хотел выходить за ворота. Ни в ловушку, ни в настоящую щель между урускими полками.

Он снова поднял трубу. На холме различались стяги… московские, тверские и ещё чьи-то, он не знал всех этих шакальих меток. Внизу, кольцом охватывая холм, стояли остальные полки, и меж двух ратей ездили одинокие всадники.

Говорили о чём-то… И Ибрагим был готов душу отдать нечистому, только бы услышать… Одно слово, одна фраза и можно было бы попробовать разбить урусов и спасти Казань!

Ибрагим ждал. И когда солнце поднялось на две ладони, когда войска на равнине пришли в движение и потекли обратно, к лагерю, Ибрагим опустил трубу.

— Кто-нибудь скажет мне, что это было?