Фантастика 2026-158 - Максим Арх Страница 205

Сказать по-честному я тоже переживал. Проникновение в тыл врага под чужой личиной — это всегда риск, особенно в ситуации, когда немцы настороже и боятся каждого шороха.

Мои размышления прервал голос Лазутина.

— Товарищи командиры, извините, что лезу в ваши военные обсуждения, ведь я человек сугубо гражданский, но раз у нас нечто вроде совета, то хотел бы кое-что сказать.

— Ой, Эдуард Алексеевич, только, прошу вас, умоляю, не заводите шарманку о том, что вы со мной собираетесь отправиться на немецкий склад. Говорю сразу: не возьму! И не просите! — покачал головой Кудрявцев. А потом добавил: — Мне одному проще!

— Да я, собственно, и не собирался напрашиваться… — немного растерявшись и явно расстроившись, произнёс бывший преподаватель. — Я понимаю, что пока не достаточно компетентен в разведывательной деятельности. Я отдаю себе в этом отчёт и понимаю, что могу своими не профессиональными действиями подвести напарника в самый неподходящий момент. Конечно же, не специально, а по случайности или из-за того, что не успею вовремя отреагировать на изменившуюся ситуацию, но цена ошибки будет чрезмерно высока — это не только моя жизнь, но и ваша, Сергей. А я не хочу этого. Поэтому, если позволите, я хотел бы другое предложить. Возможно, это вас заинтересует?

— Мы слушаем вас, Эдуард Алексеевич, — произнёс я, на секунду с неодобрением глянув на Кудрявцева, который уже не раз осуждал учителя за его боевой порыв.

«Надо будет с ним поговорить, — думал я. — Оно понятно, что он не хочет рисковать, в том числе и жизнью бывшего преподавателя и как человек прямой, да к тому же военный, недвусмысленно об этом говорит. Только вот забывает он, что общается не с военными, которые за время службы привыкают рубить правду матку сразу и на корню, а с теми самыми гражданскими, которые от такой прямоты зачастую теряются, либо принимают близко к сердцу и обижаются. Конечно, можно сказать, что на обиженных, мол, воду возят. Но сказать-то можно, а для дела — тайная обида и недоговорённость одного члена группы на другого, может закончиться плохо. Вот обидится Лазутин на то, что его в очередной раз отшили, и потеряет инициативность, превратившись просто в исполнителя, который слепо делает, что и когда ему говорят. И это будет плохо — для общего дела плохо!»

А между тем Эдуард Алексеевич озвучил свою мысль:

— Так вот что я хочу сказать: в виду того, что уже было сказано — немцы усилили бдительность на складах с боеприпасами и тому подобное, я предлагаю обратить внимание не на склады с бомбами, а на небольшие склады с ГСМ. Возможно, они охраняются меньшими силами, и тогда мы можем ими заняться без чрезмерного риска.

— Так топливо же у нас есть. Пока хватит, а после ещё раздобудем, — парировал Кудрявцев. — Опять же, его можно сливать с захваченных грузовиков. Я уже умею это делать, чуть ли не лучше, чем кто-либо — из бочек, что мы из вагона тиснули, столько нахлебался, что, считай, профессионалом стал.

Аня тоже не поняла, куда клонит бывший преподаватель и сказала:

— Эдуард Петрович, вы не поняли — нам мины и гранаты нужны, а не бензин.

Но Лазутин покачал головой, показывая, что всё он правильно понял.

— Нет, товарищи, это вы меня не поняли, — сказал он. — Я ведь не предлагаю использовать то захваченное топливо для заправки техники и генератора. Я предлагаю использовать его в качестве оружия. Вы же знаете про коктейли Молотова, которые помогли остановить немецкие танки под Москвой?

— Гм, — хмыкнул Сергей и посмотрел на меня: — Что скажешь? Интересное предложение?

Я задумался и через пару секунд ответил:

— Интересное. Только очень проблематичное.

— Почему вы так считаете? — спросил Лазутин.

— Во-первых, придётся создавать что-то типа лаборатории, — стал я перечислять то, что сразу пришло на ум. — Создавать горючую жидкость под открытым небом, в лесу — опасно — вся трава будет выжжена, и запахи останутся надолго. Но с этим, допустим, можно справиться — отгородив угол в том же гараже. Но это не все проблемы — нужна будет тара, в которую бы мы эти жидкости заливали. Два, пять или даже десять коктейлей, нас не устроят. Значит нам нужно много бутылок. А где мы их возьмём? Не будем же мы обворовывать продуктовые магазины, выливать из полученных бутылок лимонад, а потом использовать их по нам нужному назначению переправляя с помощью беспилотника стеклотару на место разлива. Понятно, что не будем. Да и картина была бы слишком сюрреалистичная — сверхтехнологичные дроны возят пустые бутылки — кстати, мечту любого алкоголика тех времен, когда эти самые бутылки можно было сдать в пункты приёма. И раз мы идею ограбления магазинов исключаем, то возникает закономерный вопрос: где нам взять много этих самых бутылок?

— Хм… вы знаете, я как-то об этом не подумал, когда решил предложить идею. И, собственно, вы правы, это узкое место в предложении создания жидкого боеприпаса, — наморщил лоб Лазутин, а потом задумчиво продолжил: — Возможно, стоит поискать какой-нибудь стекольный завод? Конечно, сейчас из-за войны и оккупации, он, скорее всего, работать не будет. Но при заводах, как правило, всегда есть склады. И вот на этом складе готовой продукции могут остаться бутылки. Опять же — из-за войны есть вероятность, что там будет много битых, но могут же остаться и целые. Ведь это просто обычные, почти бесполезные пустые стеклянные бутылки — кто на них позарится? Кому они нужны?

— Вы знаете, где недалеко отсюда есть подходящий завод?

— Нет, — покачал головой тот.

Я повернулся к женщинам.

— А вы? Может быть, слышали что-то до войны?

— Нет, — покачала головой Галина Ивановна. — Нет тут поблизости никаких заводов стекольных. Ну, или я о них не слышала.

— Я тоже не слышала, — согласилась с ней Аня.

Лазутин явно расстроился.

— Николай, но это же не значит, что завода поблизости нет, — не сдавшись, произнёс он. — Я не из этих мест. Галина с детьми тоже тут недавно. Возможно, нужный нам завод где-то всё же есть. Вы когда совершаете воздушную разведку, вы присмотритесь к большим предприятиям. Вдруг что-то да где-то увидите.

Я скептически поморщился.

— Что тебя смущает? — заметил мою мимику Кудрявцев.

— Сложная реализация данного замысла, — сказал я и