МУР 1951 - Сим Симович Страница 2

Костя негромко хмыкнул, но в его прищуренных глазах промелькнуло мгновенное напряжение.

— Ты бы постыдилась, Вера, человека после ранения казенными придирками изводить, — оборвал ее сыщик, убирая окурок в спичечный коробок. — Платонов четыре года от звонка до звонка на передовой отпахал, потом три года по чердакам бандитов брал, у него руки от переутомления ходуном ходят. А ты к закорючкам в журнале цепляешься, будто перед тобой немецкий шпион сидит.

— Закон не знает сантиментов, товарищ капитан, — отчеканила Шестакова, даже не обернувшись в его сторону. — И небрежность в служебных бумагах слишком часто граничит с уголовной статьей, особенно когда дело касается пропажи материалов предварительного дознания.

В комнате повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая только шипением радиоточки. Под повязкой у Платонова запульсировала жилка. Пропавшие материалы? Что еще успел натворить прежний хозяин этого тела до того, как встретил пулю из обреза?

Тяжелые шаги в коридоре заставили всех замолчать. Дверь распахнулась без малейшего стука, и в проеме выросла фигура начальника отдела.

Майор Крид казался человеком монументальным: высокий, с широким разворотом плеч, он занимал собой добрую половину входа. Китель сидел на нем безупречно, портупея скрипела свежей кожей, а светлые волосы были коротко острижены по бокам и зачесаны назад с армейской педантичностью. Однако сильнее всего поражал взгляд его прозрачных серо-голубых глаз — холодный, лишенный какого-либо человеческого волнения, словно принадлежавший существу, которое наблюдало падение сотен миров и давно разучилось удивляться чужой боли.

Громов торопливо поднялся с табурета, одернув плащ, а Шестакова вытянулась в струнку, прижав папку к груди.

— Вольно, товарищи, — негромко произнес вошедший. Его голос, спокойный и ровный, заполнил палату так плотно, что тонкие стекла в раме тихо отозвались дребезжанием. — Шестакова, закрывайте проверку по стрельбе. Убитый опознан по картотеке как Семен Косолапов, беглый рецидивист из Карлага, за ним тянется три разбойных нападения по Московской области. Старший лейтенант действовал в строгом соответствии с уставом, рапорт я уже утвердил у руководства управления.

— Товарищ майор, но по процессуальной норме положено получить личные показания… — попыталась возразить следователь, заметно смутившись.

— Нормы подождут до завтрашнего утра, Вера Николаевна, — перебил ее Виктор Иванович без единого признака раздражения. — А город ждать не станет. Сорок минут назад у Тишинского рынка перехватили полуторку обувной фабрики с получкой. Шофер застрелен на месте, кассир доставлен в больницу без памяти, сейф с деньгами вскрыт. Действовали дерзко, стреляли из пистолета с глушителем кустарной работы. Громов, бери дежурную машину, эксперта и поезжай на место. Перевернуть все близлежащие дворы, но гильзы найти.

— Сделаем, командир, — коротко отозвался Грач, надвинул кепку на самые брови и быстро выскользнул в коридор.

Шестакова молча завязала тесемки папки, бросила на притихшего Платонова долгий, проницательный взгляд и покинула палату, аккуратно прикрыв за собой дубовую дверь.

Майор подошел к кровати неслышной, упругой поступью, остановился в ногах и положил тяжелые ладони на спинку койки. Его взгляд уперся прямо в переносицу попаданца, заставив того внутренне похолодеть. Казалось, этот человек видел человека насквозь, до самых потаенных глубин чужого сознания.

— Выглядишь паршиво, Алексей, — констатировал Крид, чуть наклонив голову. — Словно тебя вывернули наизнанку, прополоскали в проруби и запихали обратно в тело чужими руками.

— Контузия тяжелая, товарищ майор, — через силу ответил Платонов, заставляя себя не отводить глаз. — Голова гудит, память кусками отвалилась.

На тонких губах начальника отдела мелькнула слабая, едва уловимая усмешка, пропитанная ледяной иронией.

— Человеческая память вообще штука хрупкая, — ровным тоном заметил офицер. — Люди вечно помнят пустые обиды и забывают то, за что следовало бы держаться намертво. Ты вот, к примеру, совершенно забыл, что левой рукой на спусковой крючок отродясь не нажимал. Ты же у нас закоренелый правша был до вчерашней ночи, Платонов. От макушки до пяток.

Холодный пот мгновенно выступил под бинтами на лбу. Одеяло он действительно придерживал левой рукой — чисто машинальное движение человека, родившегося левшой в своем прежнем времени.

— Плечо разболелось, ранение старое заныло… — попытался оправдаться сыщик.

— Полно тебе, — мягко пресек Крид, и в его негромких словах прозвучала абсолютная, несокрушимая уверенность. — Мне безразлично, что именно перевернулось в твоей голове и каких богов ты теперь поминаешь про себя перед сном. На Петровке не богадельня, чтобы разбираться в чужих душевных метаниях. Мне нужен рабочий опер. Цепкий, злой и живой. На Москву накатывает такая волна уголовщины, какой сорок второй год позавидует. Лагерные воры рвут город на куски, оружие стреляет на каждом углу, а кураторы с Лубянки спят и видят, как бы списать любой наш нераскрытый висяк на политическое вредительство.

Великан выпрямился, одернул темно-синее сукно кителя и положил на край тумбочки плотную белую пачку папирос «Герцеговина Флор».

— Даю тебе двое суток постельного режима. Прочисти мозги, вспомни, как правильно честь отдавать старшим по званию и на какой руке пальцы сгибаются. В четверг в восемь утра жду у себя в кабинете с ясными мыслями и соображениями по нападению у Тишинки. Не справишься — отправлю в архив перекладывать старые ориентировки. Или отдам на растерзание Шестаковой, она за пропавшие папки с тебя три шкуры спустит. Уяснил?

— Так точно, товарищ майор, — твердо отозвался Платонов, инстинктивно подобравшись под одеялом.

— Вот и ладно, — Крид шагнул к выходу, но у самого порога на мгновение задержался, бросив через плечо: — И постарайся больше не ловить бандитский свинец головой, лейтенант. Земля нынче холодная, копать тяжело.

Дверь закрылась со сдержанным стуком, отрезав тяжелую поступь начальника.

Платонов медленно откинулся на жесткий валик подушки и шумно перевел дух, глядя на побеленный потолок палаты. За двойным стеклом затяжно прогудел маневровый паровоз, протяжно звякнул трамвай на повороте, возвещая о начале очередного рабочего дня огромного советского города. До эпохальных перемен в стране оставались считаные годы, но выжить в этой суровой реальности среди воров, конвойных и нечеловечески проницательного начальства ему предстояло прямо сейчас.

Опер протянул руку к тумбочке, взял пачку папирос и с кривой усмешкой прошептал в пустую комнату:

— Ну что, старлей… Принимай хозяйство.

Казенная шинель из грубого серого сукна пахла нафталином и каптеркой, однако пришлась точно впору, приятно придавив плечи привычной тяжестью.

Пожилая санитарка с усталым рябым лицом молча выложила на полированную конторку личные вещи, извлеченные из вещевого мешка: плотно набитый брезентовый бумажник, связку тяжелых ключей на витом проволочном кольце, карманное зеркальце с треснувшим уголком