Чужие петлицы - Роман Тард Страница 19

Воронин вышел в коридор и притворил за собой дверь.

Здесь было всё так же пусто и гулко, как двенадцать дней назад, когда он выходил от Зотова с лёгкой, почти хмельной мыслью, что первая карта легла удачно. Двенадцать дней. А будто другая жизнь. Тогда он сделал шаг вперёд, на свет, и радовался свету. Теперь он стоял на этом свету один, как на ладони, и сверху на него падали уже два взгляда. Один — тяжёлый, опасливый, зотовский, готовый, может статься, и прикрыть. Другой — ровный, терпеливый, без злобы и без пощады, нацеленный не на немца за рекой, а на него самого.

Он пошёл по коридору, и старая суть его подводила счёт — холодно, без паники. Теперь в затылок ему тикали двое: война с запада, до которой оставалось меньше двух месяцев, и этот, в отглаженной форме, что шёл изнутри и которому спешить было некуда вовсе. Время работало на обоих.

И самое скверное в этом, додумал Воронин, толкая тяжёлую штабную дверь на улицу, в сырой апрельский вечер, — самое скверное, что прилетят-таки его самолёты. Прилетят, как обещано, пойдут, куда указано, и сухая приписка обернётся правдой на глазах у Зотова. Он этого ждал, на это поставил. Вот только теперь, когда небо подтвердит его правоту, найдётся в штабе человек, который услышит в этом не «толковый малый». Услышит другое. И тихо запишет в свой блокнот ещё одну строку: знал наперёд — откуда? Та же правота, что шла к нему с запада на крыльях с крестами, той же ценой ложилась уликой в чужую тетрадь.

Иного пути всё равно не было. Он застегнул шинель и пошёл к казарме сквозь моросящий, пахнущий талой землёй апрель — навстречу обоим срокам разом.

Глава 7

«Подтверждение №1»

Прошла неделя, и небо над границей оставалось пустым.

Воронин знал цену этой пустоте лучше всех в отделе. Для прочих пустое небо было обыкновенным небом мирного мая — высоким, прохладным, в редких облаках, какое стоит над Белоруссией перед самым теплом. Для него оно с каждым днём наливалось тяжестью. Он сказал «на днях». Он поручился сводкой, бумагой, своим и без того шатким именем, что немец зачастит с разведкой над приграничными узлами, — а дни шли, один за другим, ясные и тихие, и каждый из них ложился ещё одной гирькой на ту чашу весов, где значилось: паникёр. Болтун. А то и похуже.

Хуже всего было, что он-то знал: прилетят. Не гадал, не выводил — знал твёрдо, как знают позавчерашний день. Немецкая воздушная разведка в эти самые недели работала вдоль всей границы, методично и нагло, сотнями залётов, фотографируя аэродромы, мосты, узловые станции, и не видеть её мог лишь тот, кому видеть было велено не велено. Но это своё «знаю» он не мог положить на стол. На стол кладут сбывшееся, а оно медлило. И в этом промедлении растворялся, капля за каплей, весь его терпеливый расчёт: по капле он собирался добывать чужое доверие — по капле же оно и утекало назад, покуда небо молчало.

За спиной всё это время — ровно, без нажима — стоял особый отдел. Семёнов больше не подходил, не звал, не уточнял. Он просто был — где-нибудь в углу, у дежурного, в коридоре, — аккуратный, отглаженный, неподвижный, и одно его присутствие говорило яснее всякого допроса: дело твоё, лейтенант, заведено и ждёт. Раз он осведомился у писаря, давно ли Рябов из госпиталя. Другой раз — не у Воронина, а так, в пространство, — обронил, что приметливый-де лейтенант что-то нынче примет мало. Воронин и это снёс молча. Молчать он умел.

Дни эти дались ему тяжело — тяжелее, чем он позволял себе показать. Снаружи был всё тот же ровный, исполнительный лейтенант Рябов: подшивал, переписывал, козырял, ел в свой час, в свой час ложился. Внутри сидел человек, поставивший на кон последнее и ждущий, как лягут кости, — а кости всё не падали. Он ловил себя на том, что по нескольку раз на дню без нужды выходит во двор и задирает голову к небу, будто мог поторопить его взглядом. Небо было ясное, высокое, пустое. Издевательски мирное.

Он снова и снова перебирал в памяти то, что знал, выверял, не ошибся ли. Нет, не ошибся. Разведполёты шли — он помнил это твёрдо: вся весна сорок первого была ими прошита, граница гудела от чужих моторов, донесения о нарушениях ложились на столы пачками и тонули там под одной и той же ленивой резолюцией. Дело было не в том, прилетят ли немцы. Дело было в том, заметят ли их здесь, на этом узле, в эти самые дни, и так, чтобы своими глазами увидел Зотов. История не расписание поездов: общий ход свой она держит твёрдо, а в мелочи виляет, и эта-то мелочь держала сейчас в горсти всю его судьбу. Он понадеялся на закономерность там, где правила бал случайность, — и расплачивался теперь бессонницей.

На восьмой день его вызвал Зотов.

Полковник стоял над разложенной картой и разглаживал её ладонью — медленно, от середины к краям, будто расправлял перед собою нечто, на что вот-вот предстояло положить тяжесть. Воронин уже знал за ним этот жест и знал, что он означает: полковник решился на что-то и теперь примеривается, чем оно ему обойдётся.

— Собирайся, — сказал Зотов, не поднимая головы. — Поедешь со мной. На передовой узел, к границе. Завтра к рассвету будем там.

— Слушаюсь. По какой надобности, товарищ полковник?

— По надобности. — Зотов наконец поднял глаза, тяжёлые, в красных прожилках от недосыпа. — Ты мне неделю назад чего наобещал? Что немец зачастит. Что зоркость у тебя такая. Дни-то идут, лейтенант. Идут дни. — Он помолчал, и в этом молчании не было ни злости, ни насмешки — одна усталая, заранее готовая к разочарованию проверка. — Вот и поглядим вместе. Своими глазами. Либо ты их увидишь — те самые самолёты. Либо я увижу настоящую твою цену. И то и другое мне знать надо. Понял?

Воронин понял. Это был экзамен, и пересдачи у него не предполагалось.

Выехали затемно, на стареньком сером пикапе с брезентовым верхом, по разбитой весенней дороге, что вела от Минска на запад, к самой кромке страны.