Леонид: Испания. Том 2 - Виктор Коллингвуд Страница 18

Поликарпов кивнул.

— Сделаю.

— Третье. Отдельно программа срочного снижения сопротивления. Капоты, радиаторы, сопряжения, подвески, поверхность. Но броню без отдельного решения не режете.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но бумага должна это сказать. Иначе найдётся умник, который предложит снять броню и объявить победу над сопротивлением.

Устинов записал:

— Броню не трогать без решения комиссии.

— Четвёртое, — продолжил я. — Нужны данные по ЦАГИ. Кто ведет стройку, чего не хватает, какие сроки сорваны, сколько бетона, сколько арматуры, какое оборудование, кто конкретно отвечает. Не общие слова «строительство задерживается», а фамилии и цифры.

Устинов поднял взгляд.

— Москва?

— Москва.

Поликарпов устало сказал:

— Там сейчас всё Москва. Метро, Дворец Советов, улицы, жильё, набережные. До трубы в подмосковном городке у них руки в последнюю очередь доходят.

— Значит, пойдём к тому, у кого две руки и вся Москва на шее.

Устинов понял раньше Поликарпова.

— Бочаров?

Я кивнул.

— Позвони, запиши меня на прием к Николаю Пахомовичу. Надо разобраться, что у них там не выходит. А вы, товарищ Поликарпов, можете быть свободны!

Но у авиаконструктора, кажется, был ко мне еще один вопрос.

— Товарищ Брежнев. У военных, как я знаю, появилось требование на постройку ового самолета- истребителя танков…

— Знаю. Но давайте все же доведем до ума штурмовик!

— Да, я понимаю. Но если можно, я бы представил вам первые наброски…

— Хорошо. Наброски давайте. Но штурмовик — в первую очередь!

Глава 7

На другой день я отправился на аудиенцию к руководителю московской парторганизации, Николаю Пахомовичу Бочарову.

Смешно иногда складывается жизнь. Когда-то я сам вытащил его из Харькова, протащил наверх и посадил в Москву вместо суетливого Никиты Сергеевича, которого удалось сплавить на целину до того, как он начал превращать столицу в личный трамплин. Хрущёв, конечно, и на целине мог накопать неприятностей — человек с такой энергией без неприятностей не живёт. Но это были уже не московские неприятности.

Бочаров был другим. Хозяйственник. Жёсткий, въедливый, не без хитрости. Не трибун, не балагур, в нездоровой страсти к кукурузе не замечен. Зато он, как никто иной, умел вести стройку, выбивать фонды, давить на подрядчиков и при этом не забывать, кто завтра будет писать на него докладную.

Мой человек? Ну, до известной степени.

В советской системе «мой человек» заканчивался там, где у него просили бетон, грузовики, рабочих и вписаться в чужие проблемы. После этого он становился хозяином своего участка и начинал считать, кого придётся ограбить ради твоей просьбы.

Когда мы вошли в просторный кабинет Николая Пахомовича, он даже не поднялся из-за стола, просто махнул нам с Устиновым на стулья и сдвинул в сторону раскрытую карту Москвы. Мы присели, невольно оглядываясь по сторонам. На стенах висели карты реконструкции Москвы: красные линии новых магистралей, пятна сноса, схемы метро, будущие площади. На отдельной тумбе стоял макет Дворца Советов — здоровенная ступенчатая мечта из гипса, которая одним своим видом буквально пожирала бетон, сталь и чужие нервы. Рядом лежали папки по Метрострою, по жилью, по мостам, по расширению улиц. Телефоны стояли в два ряда и то и дело трезвонили так, будто каждый хотел первым сообщить о новой катастрофе.

Сам Бочаров выглядел под стать кабинету: плотный, усталый, с красными веками и лицом человека, который уже утром успел поругаться с тремя наркоматами, двумя подрядчиками и погодой.

— Если вы за бетоном, Леонид Ильич, становитесь в очередь.

— Ну как же так? — полушутя, полувсерьез воскликнул я. — Вот ничего еще не сказал, а меня уже в очередь отправляют!

— Да тоже мне, секрет Полишинеля! Небось не хватило бетона для аэродинамической трубы? Ну так считайте: перед вами метро, Дворец Советов, мосты, жильё, набережные, коммунальщики и половина столицы с лопатами наперевес. А вторая половина пишет жалобы, что первая слишком шумит.

— Николай Пахомович, — сказал я, садясь поудобнее, — вы как-то неправильно расставляете приоритеты. У нас оборонный объект. Вот нет у нас трубы, значит истребители будут плохими. А ну как прилетят самолеты фюрера и дуче, да и разбомбят все эти ваши Дворцы Советов и прочие прожекты?

Бочаров нахмурился.

— Это хуже. Против обороны попробуй возрази — сразу станешь пособником Гитлера, Муссолини, врагом народа и шпионом польской Дефензивы!

Для наглядности я разложил перед ним схему штурмовика Поликарпова и справку по ЦАГИ.

— Вот смотрите. Машина облетана. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», броня, вооружение. Рекордов скорости никто не ждал, но недобор неприятный. Всю аэродинамику надо проверять! А делать это негде.

Бочаров взял лист, прищурился.

— Большая труба?

— Она самая.

— Строится!

— Ага. Как самолет Поликарпова. Он тоже летает. Только медленнее, чем надо.

Он положил схему обратно.

— Леонид Ильич, вы ведь не хуже меня знаете: у меня нет под столом склада с цементом. Первая очередь метро только открылась, город уже требует больше поездов. Вторая очередь разворачивается, проходчики не справляются, грузовики половину времени стоят: то топлива нет, то резины. Малые машины вообще как инвалиды — шин нет, колёса берегут, будто это золотой запас. На Дворце Советов фундамент жрёт материалы, как не в себя, да его еще и заливает: насосы воду гонят день и ночь. Улицы расширяем — под снос уйма зданий попадает, а всем надо жилье дать, и всем- внутри Садового кольца.

Он ткнул пальцем в карту.

— Здесь жильё. Тут — мост. Здесь — коллектор. Это — метро. Вот тут этот проклятый Дворец, чтоб ему сто лет в макете стоять. И все приходят с одной и той же песней: «Николай Пахомович, дай людей, дай бетон, дай грузовики, дай срок». А мне что, людей из гипса лепить?

— Гипс у вас уже занят Дворцом, — сказал я.

Бочаров устало усмехнулся.

— Вот именно.

Устинов открыл блокнот.

— По нашим данным, на критическом участке ЦАГИ не хватает не всего объёма сразу. Нужен первоочередной наряд на цемент, часть арматуры, бригада бетонщиков и согласование по электрике. Если пустить ночные рейсы, можно не лезть в дневной график Метростроя.

Бочаров посмотрел на него с интересом.

— Молодой, а уже умеете говорить неприятные вещи спокойно. Это Леонид Ильич научил?

— Жизнь, — сказал Дмитрий Федорович.

— Тогда жизнь у вас тоже вредная.

Он поднялся и подошёл к большой карте метро. Провёл толстым пальцем по линии.

— Вот смотрите. Первая очередь пошла, и сразу выяснилось, что Москва хочет ездить под землёй больше, чем начальство предполагало. Составы удлиняем. Пассажир идёт