Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов Страница 18

— Она не выжигает, Дмитрий Саввич, — обратился я к Пряхину. — Она добавляет ещё больше проблем. Огнём огонь не зальёшь. Полегчало вам от неё оттого, что хмель боль глушит. Но поверьте, рана ваша под этим хмелем горит вдвое. Замечали, что назавтра после рюмочки грызёт ещё сильнее?

Пряхин моргнул. По лицу его я видел, что замечал, девять лет замечал и девять лет объяснял это чем угодно, кроме рюмочки.

— Теперь слушайте, что с вами, — сказал я. — Перескажу просто. У желудка внутри рана. Натёртая, вроде той, что сапог натирает, только сапога с ноги не снять, потому что сапог этот — ваш собственный желудочный сок. Он у вас едкий, и всякий раз, как желудок пуст, он эту рану ест. Оттого вам худо на голодное нутро и к ночи потому же хуже становится. А всё жгучее, кислое, копчёное и хмельное этот сок гонит вдвое. Оттого вам плохо после перцовки и пирогов с горчицей.

— Рана… — Пряхин с ужасом потрогал себя под ложечкой. — И что же, сударь, чем её лечат? Есть у вас средство? Говорили мне купцы, что вы чудеса творите. Но поможет ли?

— Средство есть, — сказал я. — Только вы, боюсь, обидитесь.

— Это отчего же?

— Оттого, что средство ваше — каша.

Он поглядел на меня с подозрением. Потом на свою аптеку в дюжину склянок. Потом опять на меня, и на лице его всё же проступила обида.

— Каша, — повторил он с грустью. — Я к вам, сударь, как к чудодею шёл. Николай Мироныч сказывал, вы смерть из людей выпускаете. А вы мне как маменька покойная. Кашки поешь, Митя! Да я этих каш…

Он даже привстал, собираясь, кажется, откланяться. Удерживать его руками было бессмысленно. Тут нужно действовать иначе. Я откинулся на стуле и сказал ему в спину, скучно, как говорят прописные истины.

— Нынче у вас на службе были пироги с вязигой и горчицей, квасу кислого пили две кружки. Стало быть, часам к девяти вечера у вас под ложечкой разгорится, а к одиннадцати будет грызть. Потом во втором часу ночи вы встанете к своему сухарику. Утром во рту будет кисло и мутно. Продолжите страдать. И будет вам хуже и хуже.

Пряхин остановился на полушаге.

— А завтра сделайте иначе, — продолжал я тем же скучным голосом. — Поужинайте жидкой овсяной кашей на молоке, тёплой, и на ночь выпейте стакан тёплого же молока. Увидите, что будет ночью. Вернее, чего не будет. Боли не будет! А послезавтра приходите ругаться на меня, раз вам так хочется. Если, конечно, найдёте, чем меня оклеветать.

Он ушёл. Унёс свою аптеку и свою обиду. А через два дня явился снова, и по лицу его я всё понял сразу же. Он был в восторге. И это я предсказал уже давно. Ещё в первый день лечения.

— Спал, — объявил он с порога торжественно, как сообщают о военной победе. — Всю ночь, сударь. Первый раз за год. Что ж это выходит, вся наука в овсянке⁈

— Вся наука в том, чтобы понять, отчего болит, — сказал я. — А овсянка — это уже мелочи. Садитесь, Дмитрий Саввич. Теперь, когда вы мне поверили, я смогу рассказать всю правду и устроить вашей ране настоящий покой.

И я расписал ему всё, как расписывал когда-то в своём времени, только слова брал здешние.

Есть пять раз в день по чуть-чуть, чтоб желудок пустым не стоял. Пустой он сам себя ест. Каши слизистые, молоко тёплое, кисели, яйцо всмятку, отварное мясо тощее.

Вон из жизни насовсем перец, горчицу, копчёное, кислое, кофе и всякий хмель, и особенно вино на перце убрать срочно! Спать вдосталь, гневаться вполсилы, потому что жёлчный человек жжёт сам себя.

На случай огня под ложечкой я отвесил ему жжёной магнезии, совсем чуть-чуть, на кончике ножа растворить в тёплой воде. Это помогает немного унять боль.

— И последнее, Дмитрий Саввич. Самое важное, важнее всего, что я описал. Рана ваша нынче смирная, но она много лет росла. Посему запомните два знака. Первый: ежели стул станет чёрным, как дёготь. Второй: ежели боль ударит вдруг разом, как ножом, так, что не разогнуться. При любом из двух — никаких капель! Сразу же слать за мной в тот же час, хоть ночью, хоть в Христов день. Это уже не хворь будет, Дмитрий Саввич. Это смерть в дверях, и счёт пойдёт на часы. Так что запомните сказанное мной навсегда.

Я не пугал его. Просто видел в прошлой жизни, чем кончаются многолетние язвы, когда рана проедает стенку насквозь или вскрывает сосуд. Видел и оперировал — в моей практике случалось и такое. Оттого советовал стелить соломку заранее.

Пряхин ушёл с записью в кармане.

А я сидел над его опустевшим стулом и думал о том, что нынешний приём стоил бы отдельной главы в учебнике, которого никто никогда не напишет. Болезнь одна в любом времени.

Вечером, разложив на столе бумаги, я подводил итоги рабочие и производственные. В очередной раз убедился, как много у меня в Мариинской больнице дворян. Вернее, не много, но бывают часто.

И есть на то причина.

То, что Мариинская больница звалась «Больницей для бедных», вовсе не означало, будто в её коридорах нельзя встретить благородного человека. В Петербурге хватало дворян, у которых из всего фамильного величия оставалась одна лишь фамилия.

Мелкие чиновники, выслужившие личное дворянство, обедневшие провинциальные помещики и застрявшие в столице вдовы титулярных советников. Все они были слишком горды, чтобы просить милостыню, но слишком нищи, чтобы платить частным лекарям.

Для них Мариинская больница, созданная милостью государыни Марии Фёдоровны, была единственным спасением, ведь здесь бесплатно лечили любое звание и сословие.

Но главной моей темой для рассуждений была не больница.

Передо мной, поверх записей, лежала буковая трубка, одна из первых шести, что прислал Сила Гордеич. Я забрал её себе на пробу.

Остальные пять стояли у Робека, дожидаясь сестёр. К концу месяца мастер сулил полную дюжину, за ней, не переводя дух, — вторую.

А трубка ведь — это только первая ласточка. Самая простая из всего, что можно поднять в этом веке здешними руками. В голове у меня, в дальнем ящике, лежали и