Городской голова. Том 1 - Роман Тард Страница 17

— И трубку бросил?

Трубку. Стрешнев курил трубку. Я — нет. И за шесть дней ни разу не курил, и никто не заметил — или я думал, что не заметил. Прохор промолчал. Глафира — тоже. Но Аграфена Тихоновна — заметила. Потому что Аграфена Тихоновна замечала всё.

— И трубку, — сказал я.

— Чудеса, — сказала старуха и перекрестилась. — Не к добру, видать. Или к добру. Поживём — увидим.

Она пила чай. Я пил чай. Анна и Николай сидели рядом — тихие, внимательные, считающие каждое слово. Потом Аграфена Тихоновна сказала — между прочим, как бы невзначай, отхлёбывая из чашки:

— А почерк-то у тебя изменился, Павлуша. Я записку твою видела — ту, что Ерофей привозил, когда ты в управе допоздна задержался. Буквы какие-то… другие. Крупнее. И наклон не тот.

Внутри меня всё похолодело.

Записка. Та самая записка, которую я написал карандашом — корявую, едва читаемую, — когда послал Ерофея за ужином. Я написал: «Пришли ужин в управу. П. С.» Корявым. Карандашом. И Ерофей передал записку Прохору, а Прохор показал Аграфене Тихоновне — потому что Аграфена Тихоновна приходила к внукам, и Прохор, двадцатишестилетний камердинер с абсолютной лояльностью к семье, решил, что старая хозяйка должна знать.

И старая хозяйка — увидела.

— Рука болит, — сказал я. — После того сна, о котором я говорил. Пальцы немеют. Вот и почерк…

— Гм, — сказала Аграфена Тихоновна. И замолчала. И я не мог понять по её лицу — поверила или нет.

После её ухода я стоял у окна и смотрел, как маленькая чёрная фигура — прямая, как палка, — идёт по Соборной улице к своему дому. И думал: почерк. Чёрт. Я не подумал о записке. Я тренировал почерк пером и чернилами, а записку написал карандашом — своим почерком, привычным, двадцать первого века. И этого хватило. Одна записка — и шестидесятичетырёхлетняя старуха, которая не любит зятя и следит за ним, как коршун за мышью, — увидела.

Мне нужно ускориться. Срочно.

Следующие два дня — девятое и десятое марта — я провёл в режиме, который в прошлой жизни называл «экстренная подготовка к аудиту»: когда знаешь, что проверяющие придут через неделю, и за эту неделю нужно привести в порядок всё, что было запущено за год.

Почерк — приоритет номер один. Я достал из бюро все документы, подписанные рукой Стрешнева, — их набралось полтора десятка: расписки, записки, деловые письма. Разложил на столе. Изучил каждую букву: наклон — правый, градусов пятнадцать. Нажим — средний, без завитков, но с характерной петлёй на «д» и «у». Строка — ровная, не съезжает. Подпись — «П. Стрешневъ», с росчерком после «ъ», напоминающим хвостик.

Копировал. Час за часом, лист за листом. Перо ломалось — очинил. Чернила заканчивались — долил. К вечеру девятого — почерк был узнаваем, хотя и грубее оригинала: как копия картины, сделанная способным, но неопытным копиистом. К вечеру десятого — лучше. Не идеально — и не будет идеально ещё долго, — но достаточно, чтобы короткая записка или подпись не вызвали немедленных подозрений.

Молитвы. Параллельно — молитвы. Я нашёл молитвослов в шкатулке Елизаветы — маленький, в кожаном переплёте, с засушенным цветком между страницами. «Отче наш» — знал, хотя и смутно, из общей культуры. «Символ веры» — не знал совсем. «Богородице Дево, радуйся» — вертелось что-то в памяти, но не складывалось. Сидел и зубрил, как студент перед экзаменом, — только вместо билетов по экономике были молитвы, от которых зависело, не выгонят ли меня из собора в следующее воскресенье.

Отдельная тема — когда именно креститься. Я составил себе шпаргалку: при возгласе «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» — креститься с поклоном. При «Аллилуия» — креститься. При чтении Евангелия — стоять, не креститься. При выносе Святых Даров — земной поклон. Если не уверен — делай как Анна. Анна — мой маяк в этом море обрядов.

Этикет. «Домострой» — единственная книга в доме, которая хоть как-то объясняла правила общения в купеческой среде, — оказался одновременно полезным и бесполезным: полезным, потому что описывал порядок визитов, приветствий и застольных правил, бесполезным — потому что был написан в шестнадцатом веке и с тех пор многое изменилось. Но основу я уловил: к равным — на «вы», по имени-отчеству; к старшим по чину — «ваше высокоблагородие» (для статских советников и выше), «ваше благородие» (для всех остальных чиновных); к духовенству — «батюшка» или «ваше преподобие»; к слугам — на «ты». Купеческий мир — отдельная иерархия: первая гильдия выше второй, возраст важнее капитала, и никогда — никогда — не отказывай от угощения у хозяина дома, иначе — оскорбление.

Карточки. Я составил двадцать три карточки — по одной на каждого человека, упомянутого в дневнике Стрешнева, в письмах и на визитках. Имя, отчество, род занятий, связь со Стрешневым, ключевые факты:

Гордеев Тарас Лукич — купец 1-й гильдии, пристани, трактиры, склады. Карты по средам. ОПАСЕН. Мельников Пётр Ильич — подрядчик. Человек Гордеева. ОТКАТЫ. Морозкин Савва Парфёнович — купец 2-й гильдии, бакалея. Старообрядец. Потенциальный союзник? Цукерман Аарон Моисеевич — ростовщик. ДОЛГ 8 000. Вебер Карл Иванович — земский врач. Визитка в стопке. Серафим — настоятель собора. Уважаемый.Кашин Иван Порфирьевич — исправник. Визитка.

И так далее. Двадцать три карточки. Двадцать три мины, на любую из которых я мог наступить в любой момент, если забуду имя, перепутаю отчество или не узнаю человека, которого Стрешнев знал двадцать лет.

Я спрятал карточки в потайной ящик — к остальным секретам — и перечитал ещё раз. Потом ещё. И ещё. Пока не запомнил наизусть.

Десятое марта. Вечер. Я сидел за столом, доучивая «Символ веры» — «верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…» — когда в дверь постучали.

— Папа, можно?

Анна. Я убрал молитвослов в ящик — быстро, но не панически.

— Входи, Аннушка.

Она вошла. Села в кресло у стены — не напротив, а чуть сбоку, так что я видел её в профиль: прямой нос, тёмные волосы, бледная кожа. Руки — сложены на коленях, пальцы переплетены. Поза человека, который собрался с духом.

— Папа, — сказала она, — мне нужно вам кое-что сказать.

— Слушаю.

Пауза. Она набрала воздуха — я видел, как дрогнули плечи, — и заговорила. Тихо, ровно, каждое слово — как камень, положенный в стену:

— Вы другой. Вы изменились. После той ночи