Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов Страница 17

После первого боя у многих бывает отходняк. Такой накрыл и Иву.

Семён остановился перед ней и протянул поводья.

— Твой трофей с первого врага, — сказал он.

Ива медленно подняла на него взгляд, потом посмотрела на коня. Конь посмотрел на неё. И тут её отпустило и она улыбнулась. Взяла поводья, подошла к седельной сумке, вытащила горсть овса и подставила ладонь, второй рукой поглаживая гриву.

— Назову тебя Ветер, — сказала она коню.

— Почему Ветер? — подъехав спросил я.

Она повернулась ко мне. Дождевая вода стекала у неё с волос за ворот, а ей было плевать.

— Не знаю. Просто мне нравится это имя.

Я усмехнулся и, погладив коня за ушами, ещё раз оглядел поле боя.

Оставаться смысла не было. Но, прежде чем уехать, я подъехал к шатрам лекарей, нашёл старшего из фёдоровских учеников.

— Справляетесь?

— Справляемся, воевода.

— Если понадоблюсь, передай Федору, чтобы слал за мной сразу.

Ученик кивнул, не отрываясь от работы.

А у меня были другие дела. Звучит цинично… ночная вылазка, раненые, а у воеводы «дела». Но именно поэтому и дела. Потому что, если я отправлюсь шить раненных, могу потерять контроль над войском.

Но прежде мне нужны были ответы, и многие из них я мог получить из письма. К тому же мне доложили, что Ярослав очнулся и… что он в бешенстве.

В шатре горела одна лампа. Ярослав сидел на моей походной лежанке, и картина была крайне красноречивая. Один кувшин валялся опрокинутый, а из второго он как раз наливал себе в кубок вина.

Четверо курмышских стояли у стен и старательно смотрели в никуда. Я мотнул головой на выход.

Сел рядом с шурином. Кольчугу пока снимать не стал и, как выяснилось через минуту, правильно сделал.

Молчали долго. Он пил. Я ждал. Челюсть у него слева уже наливалась синим — моя работа. Хук вышел на совесть…

— Зачем ты это сделал? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Чтобы вместе с Алёной не оплакивать и тебя.

— Мы бы их перебили на раз-два, — сказал он в кубок.

— ЯРОСЛАВ! — я повысил голос, и он вздрогнул. — Кого ты собирался перебить? Холмского? Шуйского? Ивана и его дядьёв?

Он открыл рот, но я не дал.

— В чём их вина? Они были за сотни вёрст от Москвы. Они не причастны к смерти Алёны. Всё, что они сделали, это встали между тобой и мальчишкой, потому что ты влетел в шатёр с саблей наполовину из ножен и глазами бешеной собаки.

Ярослав сплюнул на кошму. А потом развернулся и сгрёб меня за ворот. Даже через кольчугу я почувствовал, какой у него сильный хват, аж кольца в плечо впечатались.

— ТЫ! ТЫ… КАК ТЫ СМЕЕШЬ БЫТЬ ТАКИМ СПОКОЙНЫМ! — заорал он мне в лицо, обдавая винным духом. — ЭТО ЖЕ АЛЁНА! ТВОЯ ЖЕНА! ТЫ ЖЕ ЛЮБИЛ ЕЁ!

Я не сопротивлялся. Не отводил глаз и не разжимал его пальцы. Просто ждал. Пусть держит. Пусть орёт. Мне не жалко, а ему надо.

Ждать пришлось недолго, вскоре хватка начала ослабевать. Плечи у него затряслись, он уткнулся лбом мне в наплечник и заревел. Не заплакал, а именно заревел.

— Это несправедливо, — выдавил он. — Она же… она никому… Митя, она же никогда никому зла…

— Знаю.

— Несправедливо…

— Знаю, — повторил я. И, глядя поверх его головы, сказал то, что думал: — Поверь мне. Я найду, кто это сделал. И вырежу весь их род до седьмого колена. Под ними земля будет гореть, и нигде им не будет спасения. Ни в Москве, ни в Новгороде, ни за морем.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня. Ему стало легче. Людям вообще становится легче, когда они понимают, что рядом кто-то ненавидит так же сильно, только тише.

— Тогда почему ты… — он мотнул головой в сторону княжеского шатра, — там, почему ты не дал…

— Потому что я не верю, что Мария Борисовна отдала такой приказ.

Он хотел возразить, на что я поднял ладонь.

— Дай мне письмо. То, что отец тебе прислал. Я хочу прочесть сам, а не слушать, пересказ пересказа.

Ярослав помедлил. Допил кубок одним длинным глотком, полез за пазуху и вытащил измятый в комок пергамент. Протянул мне и отвернулся.

Я придвинул лампу и развернул лист.

Сыну моему возлюбленному Ярославу Андреевичу, отец твой, князь Андрей Фёдорович, пишет в горе великом, коего не знал за всю жизнь свою.

Крепись, сын. Сестры твоей, Алёны, больше нет. Дочь моя убита в Москве, на подворье мужа своего, и дитя нерождённое убито вместе с нею.

Пишу тебе то, что знаю сам, а знаю я со слов Богдана, сотника Дмитриева, что прискакал ко мне в Нижний, весь в крови своей и чужой. Ранен он был стрелой в бок, да Бог миловал… кость не задета, нутро цело. Лекари мои рану зашили, жар был две ночи, ныне спал.

Рассказал он вот что.

В день, как пришли в Москву вести о победе вашей над казанским войском, Великая княгиня Мария Борисовна собралась и поехала на подворье Строгановых. С нею были рынды её и охранение конное. Сказывала, что везёт Алёне письмо от мужа и хочет сама порадовать жену воеводы, что принёс Руси такую победу.

Ворота ей отворили. Алёна вышла на крыльцо встречать. И тут один из рынд княгининых вскинул самострел, крикнул на весь двор: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!» — и выстрелил. Болт ударил дочь мою в грудь. Богдан клянётся, что смерть была скорая и она не мучилась. Не знаю, правду он говорит или щадит меня, старика.

Дальше был бой. Дружинники Дмитриевы со стен и башен ударили по рындам и по всей свите, никого щадить не стали, и княгиню тоже. Лошадь под Марией пала, сама она, жива ли, нет ли, Богдан доподлинно не знает: когда её из-под лошади тащили, была без памяти. Из Кремля подошли охранные полки, и подворье брали приступом до самой ночи. Дружина Дмитриева сдаваться не стала. Полегли, почитай, все.

О детях же скажу тебе так, и ты передай зятю моему слово в слово. Богдан, хлеб свой отработал сполна. О детях и о бабах, что жили в доме, он