Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе Страница 13

Он повернулся к застывшей Ксении и криво, хищно улыбнулся:

— А ты, птичка, иди за мной. Посмотрим, как ты держишь ноты, когда рядом не стоит твой жандармский полковник.

Васо-Кастет коротко кивнул и вразвалочку ушёл обратно в пыльное облако, где авлабарские пацаны уже с удвоенной силой принялись крушить каменную кладку. Строительный грохот, крики и удары ломов заполнили всё пространство манежа, отражаясь от высоких, оголённых стен.

Глава 6. Первая партитура будущего.

Глава 6. Первая партитура будущего.

Сандро повернулся к Ксении. Девушка по-прежнему стояла у входа, не выпуская из рук свой скромный узелок. В её серых глазах, которые она тщетно пыталась сделать испуганными и монастырскими, Лавэ-Маэстро читал лихорадочную работу мысли. Она пыталась просчитать его. Понять, кто этот безумный мегрельский князь, который ворочает сотнями тысяч золотом и заставляет Романовых плясать под свою дудку.

— Ну что, Ксения... или как там тебя на самом деле зовут в жандармском управлении, — негромко, так, чтобы звук не вылетел за пределы их угла, произнёс Сандро.

Девушка даже не вздрогнула. Лишь пальцы, сжимавшие узелок, побелели чуть сильнее. Школа полковника Волкова была хорошей — выдержку агенту поставили отменную.

— Я не понимаю, о чём вы, князь, — тихо, со скромным придыханием ответила она. — Полковник Волков просто проявил христианское милосердие к сироте...

— Оставь этот балаган для Волкова, птичка, — спокойно перебил её Сандро, криво усмехнувшись. — В своей жизни я на таких сиротах с монастырским прошлым насмотрелся — и в притонах, и в кабаках. Мне плевать, чьи приказы ты выполняешь и что будешь писать в своих доносах полковнику. Главное — не вздумай красть чертежи Эдуарда, они всё равно казённые, и не лезь в мой кошелёк. Мне нужен твой голос. Ты поняла меня?

Ксения медленно подняла голову. Впервые за всё время маска испуганной сироты с неё сползла, обнажив холодный, собранный и очень опасный взгляд профессионального ликвидатора.

— Вы сумасшедший, — так же тихо ответила она, в упор глядя на Маэстро. — Вы знаете, кто я, и всё равно оставляете меня в театре? Заставляете подписать контракт на сто тысяч?

— Я зарабатываю деньги, детка. А для хорошего дельца талант важнее, чем ведомство, на которое этот талант работает, — Сандро подошёл к ней вплотную, и в его глазах Ксения внезапно увидела такую ледяную, пугающую бездну, перед которой мерк весь авторитет её полковника Волкова.

Сандро не стал тратить время на светские беседы. Он резко развернулся, подошёл к старому, пыльному пианино «Беккер», которое пацаны Васо только что бережно втащили в полутёмный угол манежа, и с треском откинул тяжёлую лакированную крышку.

Из кармана сюртука Маэстро достал свёрнутые в трубку листы плотной бумаги. Это были не привычные для XIX века типографские нотные тетради — ноты были выведены от руки, чёткими, размашистыми чернильными линиями. Музыкальная партитура Эндрю Ллойда Уэббера, которую Лавэ-Маэстро по памяти восстанавливал долгими бессонными ночами в своей каморке.

— Подойди сюда, птичка, — коротко бросил Сандро, швырнув листы на пюпитр. — Смотри внимательно. Это твоя заглавная ария.

Ксения медленно, словно ступая по минному полю, приблизилась к инструменту. Она опустила взгляд на бумагу. Первые несколько секунд её лицо оставалось бесстрастным, как и подобает обученному агенту жандармского управления. Но затем её серые глаза расширились. Она судорожно вздохнула, вцепившись пальцами в край пианино.

Как профессиональный музыкант с абсолютным слухом, Ксения умела читать ноты с листа, мгновенно проигрывая мелодию в своей голове. И то, что она сейчас «видела», повергло её в состояние божественного трепета.

Это была не классическая, предсказуемая гармония Моцарта или Верди. Это была безумная, ломаная, пугающая и одновременно божественная архитектура звука неизвестности. Невероятные, почти запретные для девятнадцатого века переходы, сумасшедшие тональные скачки и такая чувственная, обнажённая экспрессия, от которой у Ксении перехватило дыхание. Она мгновенно, до покалывания в кончиках пальцев осознала: эта музыка уничтожит всю старую оперную сцену Империи. Эти ноты сделают её знаменитой на весь мир. Ради права спеть ЭТО она прямо сейчас готова была подписать любой кабальный контракт, продать душу чёрту и лично придушить своего полковника Волкова, если тот посмеет сорвать премьеру. В этот миг жандармский агент в ней умер окончательно — родилась Актриса.

— Боже... — сорвался на шёпот её хрустальный голос. — Что это?.. Кто это написал?

Сандро посмотрел на неё спокойно, без тени смущения. И ответил честно — потому что технически это была правда. Он действительно написал эти ноты. Своей рукой. По памяти. Из другого века.

— Я написал, детка.

Ксения замерла. Она подняла на него глаза — и увидела в них ту самую ледяную бездну, перед которой мерк весь авторитет её полковника. Этот человек не просто пел. Он создавал музыку, которой не существовало. Которой не должно было существовать.

Сандро криво усмехнулся, глядя на её растерянное лицо.

— Я, конечно, спеть за тебя эти партии не смогу, — снисходительно произнёс он. — Но показать могу.

Он сел за рояль, положил руки на клавиши и закрыл глаза.

Первые аккорды ударили по манежу, как гром. Это была та самая ария Кристины — хрупкая, тревожная, полная страха перед чем-то потусторонним. Голос Сандро был не женским, но он передал интонации с такой точностью, что Ксения невольно вздрогнула. Он пел не ноты — он пел эмоцию.

— Think of me, think of me fondly...

Строительный грохот в манеже смолк мгновенно, будто его отрезало гильотиной. Авлабарские ребята — молодые парни с ломами и кирками, вчерашние воришки, извозчики и рыночные фигляры — застыли на строительных лесах, как каменные изваяния. Они никогда в своей жизни не слышали ничего подобного.

Сандро резко оборвал фразу и открыл глаза.

— Вот это — Кристина. Девочка, которая слышит ангела и не знает, что это демон. Это страх перед чем-то потусторонним. Ты споешь это так, что у зрителей волосы встанут дыбом.

Он сделал паузу, и его губы тронула кривая усмешка.

— А вот это — вторая постановка.

Его пальцы ударили по клавишам с новой силой. Теперь это была «Аллилуйя любви» — пронзительная, надрывная, с