Чужие петлицы - Роман Тард Страница 13

Возница сполз с облучка. Бледный. Бойцы подходили бочком, глазели. Кто-то присвистнул.

Секунды три. Может, четыре.

Он выпрямился. И понял, что натворил.

Двор смотрел на него. Уже не с испугом — с тем особым, цепким вниманием, с каким встречают человека, оказавшегося не тем, кем казался. Молоденький лейтенант, нынче из госпиталя, в одно движение, одним голосом собрал, развернул и осадил то, в чём комендантская команда путалась бы целую минуту. Так не подают команду. Так берут на себя. Так делает тот, кто водил людей под огнём и привык, что его слово — последнее и обжалованию не подлежит.

На крыльце стоял полковник Зотов.

Он вышел на шум. И видел всё — от первого крика до последнего.

Он не сказал ничего. Тяжёлые веки, ровный взгляд. Но глядел теперь на Воронина иначе, чем десять минут назад за столом, — пристально, заново. Так перечитывают бумагу, в которую вдруг придётся вписать куда больше, чем думали поначалу.

Воронин одёрнул шинель.

— Виноват, — сказал он в пространство, ни к кому. — Само вышло.

Кто-то хохотнул. Кто-то загудел одобрительно: молодец, лейтенант, ловко. Они-то ничего не поняли. Для них это была удаль, лихость, добрый случай. Только Зотов на крыльце не гудел и не хлопал. Зотов считал.

И пошёл Воронин к воротам, спиной чувствуя этот взгляд.

Глава 5

«Доклад»

Две недели Воронин прожил при отделе серой, неприметной единицей — ровно так, как и положено было прожить лейтенанту без имени, без связей и с наполовину списанной головой. Ему давали подшивать сводки, переписывать набело чужие бумаги, носить пакеты из канцелярии в канцелярию; и он подшивал, переписывал, носил, не выказывая ни рвения, ни скуки, — отбывал положенное так, как отбывает службу человек, которому всё пока всё равно. На него и не глядели лишний раз. Это его вполне устраивало.

Потому что, подшивая чужие сводки, он читал их. А читать он умел — не по-курсантски, водя пальцем по строчкам, а так, как читают карту боя: схватывая разом, что важно, что ложно, чего недостаёт. И за две недели у него в голове сложилась картина того, что разведка округа уже знала о немце — и, главное, чего она про это знание не делала.

А знала она, как выяснилось, немало. На столах отдела оседали донесения с границы: о подходе и накоплении германских частей за Бугом, о новых аэродромах подскока, о сапёрах, по ночам наводящих переправы, о немецких офицерах, среди бела дня разъезжающих вдоль нашего берега с биноклями и картами. Шли показания перебежчиков — солдат-поляков, немецких коммунистов, дезертиров, переплывавших реку, чтобы сказать одно и то же: скоро. Скоро будет война. Готовьтесь.

И всё это аккуратно подшивалось, сводилось в таблицы, отправлялось наверх — и наверху увязало. Потому что над всем этим стояло другое, главное слово, спущенное с самого верха и не подлежащее обсуждению: на провокации не поддаваться, повода немцу не давать. Не верить тревожным донесениям — они-де нарочно подбрасываются, чтобы стравить нас раньше срока. И сводки ложились под сукно, а перебежчиков, бывало, после их правды ждало не спасибо, а трибунал — за паникёрство, за провокацию, за то самое, чего велено было не допускать.

Один такой листок Воронин запомнил особо. Немецкий солдат, рабочий из-под Кёнигсберга, переплыл Буг в ночь, добрался до наших, сказал: часть его подняли по тревоге, выдали боезапас, читали приказ — скоро на восток. Его выслушали, записали показания дословно, аккуратно подшили — и тут же, в той же бумаге, рукой повыше резолюция: сведения сомнительны, не исключена подстава, источнику не доверять. Человек рискнул головой, переплыл реку под пулями, чтобы спасти чужую ему страну, — и эта страна заранее записала его во вражеские подсыльные. Воронин перечитал это дважды и долго сидел, глядя в одну точку. Он-то знал: солдат не врал. Знал даже, что станется с теми, кто его не услышал. И от этого знания не делалось ни легче, ни злее — делалось только пусто, той особой штабной пустотой, в которой и зреют самые отчаянные решения.

А назавтра он услышал, как эта слепота работает не на бумаге, а в людях. Двое командиров из соседнего отделения зашли за папками, остановились у его стола, закурили.

— Опять с шестнадцатой заставы то же самое, — кривился один, помоложе, потряхивая свежей сводкой. — Немец, вишь, мосты у них под носом наводит. Паникёры, делать им нечего.

— А ты не бери в голову, — отозвался второй, постарше, листая папку. — Сверху сказано: провокация. Значит, провокация. Наше дело подшить да доложить, а выше пущай у других голова болит. Полезешь сам — крайним и станешь, попомни.

— Да я и не лезу.

Посмеялись, забрали папки, ушли. Воронин подшивал свою стопку и головы не поднимал. Вот она, стена, — не злая воля и не измена, а вот это: усталое, житейское «наше дело подшить да забыть». Об такую не расшибаются — в такой вязнут. И завтра со своей бумагой идти предстояло именно в неё.

И вот тут, в эти две тихие недели, он и положил себе наконец сделать первый ход.

Решение далось не вдруг — он обдумывал его ночами, без сна, в казарме для прикомандированных. Молчать дальше значило стать соучастником той самой слепоты, против которой его, должно быть, сюда и забросило. Но и сказать правду как есть, с датой и планом, было нельзя: за такую правду — прямая дорога либо в психиатрическое отделение, либо в подвал, и никто не станет разбираться, откуда у контуженого лейтенанта в голове весь немецкий план кампании.

Значит, оставалось третье. Не пророчество — вывод. Не «я знаю, что будет», а «я сопоставил то, что лежит у вас же на столах, — и вот что выходит». Выдумывать и не требовалось: всё уже было здесь, в подшитых сводках — сосредоточение, аэродромы, переправы, перебежчики. Любой толковый командир, сведи он это вместе непредвзято, пришёл бы к тому же. Воронин лишь знал заранее, какие из фактов настоящие, а какие пустые, и куда смотреть. Он не лгал про метод. Он лишь брал чужой, честный метод и заряжал его краденой уверенностью.

Оставалось решить, чем подпереть вывод. Голый вывод, даже верный, ничего не стоил — мало ли умников. Нужно было дать полковнику то, что можно проверить. Скоро, на днях, своими глазами. Мелочь, пустяк, на котором не сорвёшь беды, но который сбудется