Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов Страница 103

Артем молчал, обдумывая услышанное. Он думал о том, что Круглов, несмотря на весь свой внешний холод и суровость, внутри все-таки оставался человеком, который умел любить и чувствовать. Просто он прятал это за своей непрошибаемой броней, потому что боялся, что еще одна потеря сломает его окончательно. И сейчас, когда Главный лежал в медкапсуле без сознания, эта броня больше не защищала его.

— Ничего, он выживет, — вдруг, неожиданно для себя, сказал Артем, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Должен выжить.

— Конечно, должен, — моментально согласился Дед, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Никаких сомнений тут и быть не может. Чтобы такая вот мелочь, да нашего Карася в гроб загнала? Тьфу!

Дед отставил в сторону опустевшую кружку.

— А теперь давай-ка обсудим завтрашний разговор. Как я тебе уже говорил, завтра нам нужно будет ответить на все вопросы, которые у них появятся. Четко и ясно ответить. И, главное, — Токарев понизил голос и прямо, жестко посмотрел Новикову в глаза, — надо, чтобы они поняли, что мы здесь не просто отбились от врага. Мы сделали открытие. И мы не собираемся зарывать его в землю.

3

Анна Петровна сидела в своей каюте, крепко прижимая к груди планшет с только что расшифрованным сообщением с Земли. Оно пришло через экстренный военный канал связи, который полковник Громов, перед отлетом, открыл для передачи личных писем семьям вахтовиков. Письма шли через множество ретрансляторов, и вот — строки, написанные ее детьми, были открыты на экране.

«Мама, — за всех писала старшая дочь, ее манеру Анна Петровна узнала сразу же, — нам рассказали о нападении на базу. Сказали, что это секретно, и делиться этим нельзя ни с кем. Мы так испугались! Но сейчас мы знаем, что ты жива. Честное слово, мы каждый день смотрели на небо и просили, чтобы у тебя там, на Марсе, все было хорошо. Я помню, как ты говорила, что у тебя очень важное дело, что ты нужна людям. Теперь я, кажется, понимаю это немножко лучше. Но все равно, очень боюсь за тебя. Помнишь, как папа когда-то посадил в саду яблоню — сказал, что это „дерево надежды“, чтобы мы всегда чувствовали, что это наше. Семейное дерево? Он бы порадовался, если бы сейчас был живой… Я надеюсь, что ты скоро вернешься домой, и мы все вместе посидим за большим столом, и ты расскажешь нам про Марс. А пока я просто хочу сказать: я тебя очень люблю, мамочка. И мы все ждем тебя. Береги себя, пожалуйста. Твоя дочь, Настя. И все остальные тоже».

Анна Петровна сидела неподвижно, глядя в экран. Несколько раз моргнула, пытаясь унять слезы, но строки письма все равно расплылись и слились в одно цветное пятно. Она перечитала письмо еще несколько раз, потом аккуратно положила планшет на колени и закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали.

— Мои родные… — прошептала она, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Милые вы мои…

Она долго сидела так, глядя на фотографию семьи, загруженную в личный архив планшета: трое дочерей и муж, который посадил ту самую яблоню, а сам так и не дождался… Где-то там, за миллионы километров, ее семья продолжала жить, любить и надеяться. И это знание было для нее сильнее любого успокоительного.

Успокоившись, Анна Петровна глубоко вздохнула, потом взяла планшет и начала писать ответ. Пальцы ее дрожали, но слова выходили правильные, от сердца:

«Дорогие мои, любимые! Я жива. Сейчас я нужна здесь, и писать сильно некогда, но я всегда с вами всей душой, доченьки мои. Пусть у вас все будет хорошо, пусть яблоня растет и радует вас. А когда моя вахта закончится, я обязательно вернусь домой. Будем сидеть вместе за столом, и я буду рассказывать вам про Марс. Люблю вас, целую. Потом напишу еще, не волнуйтесь. Мама».

Она не отправила письмо сразу — решила дождаться утра и перечитать еще раз, на свежую голову — не упустила ли чего? Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: заплаканные глаза, красный нос, волосы растрепались, и в черных прядях тут и там уже проглядывает седина.

Анна Петровна улыбнулась своему отражению и сказала:

— Так, Анька, ну-ка, хватит уже. Хорош нюни распускать! Жива ведь, руки-ноги на месте. Значит, что? Значит, жизнь продолжается. Тем более, что у людей, которых ты любишь, все хорошо, так ведь? Так. А значит, у тебя тоже все будет хорошо. Марш работать!

Она решительно вышла в коридор и направилась на кухню. Верное средство, чтобы отогнать дурные мысли — замесить тесто для утреннего хлеба, не доверяя это кухонному комбайну. Этот простой, привычный ритуал всегда приносил ей спокойствие. Когда не автомат, а руки месят мягкое, теплое тесто, мысли успокаиваются, и мир снова обретает смысл.

Анна Петровна работала молча, сосредоточенно, и только когда будущий хлеб был посажен в печь, женщина позволила себе вздохнуть с облегчением. Теперь все в порядке. Завтра будет новый день.

4

Сеанс связи начался ровно в десять утра по московскому времени. Артем до последнего опасался, но энергосистема базы, до последнего ватта работавшая на поддержание квантового канала, сбоя не дала, хоть и дрогнула на мгновение, когда на голографическом терминале в кабинете Круглова появились два лица: усталое, но сосредоточенное — Президента Арцеулова, и широкое, с цепким взглядом — главы СВР Корсакова.

В кабинете начальника базы, кроме Артема и Деда, никого не было. Дверь была плотно закрыта, снаружи дежурил один из бойцов «Пересвета», специально оставленный Громовым по просьбе Деда. На столе стояла бутылка с минеральной водой, но Артем к ней не притрагивался, хотя в горле пересохло от волнения.

Арцеулов и Корсаков поздоровались первыми, уважительно и суховато.

— Товарищ Президент, товарищ Корсаков, — начал Артем, стараясь говорить ровно и четко. — Это Артем Новиков. Я докладываю по обстановке. Прошла неделя после отражения атаки.

— Здравствуйте, товарищ Новиков, — голос Президента звучал глухо, но четко, с той легкой хрипотцой, которая обычно бывает у людей, не спавших несколько суток. — Вы, главное, не волнуйтесь, не спешите, говорите по существу. Вас никто не торопит. Мы в курсе, что у вас там произошло, но хотим услышать все из первых уст. Начинайте, будьте добры.

И Артем начал — сперва сильно волнуясь, но потом постепенно успокоившись. Он рассказывал о том, как Круглов принял решение о