Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах Страница 10

И я заговорил.

Не про главное, конечно. Про попаданство, про Комитет, про Токио я промолчал — эти двери остались наглухо заперты. Но всё остальное вдруг полилось само, будто прорвало.

Рассказал про родителей — про отца с его вечной «Правдой» и футболом, про мать, тихую библиотекаршу. Про то, что поступил на стоматолога, а на самом деле грызёт изнутри другое: вырваться. Дальше, шире, за пределы этого тесного серого мира, где всё расчерчено на пятилетки и заранее известно на сорок лет вперёд. Сам не очень понимал куда — но тянуло так, что зубы сводило.

Потом как-то незаметно перешёл на бокс, на ринг, на то странное спокойствие, которое приходит, когда вокруг хаос, а ты вдруг трезв и собран.

А потом — сам не знаю, как это вышло, — заговорил про неё. Про Лену.

Про то, что была девчонка. До интерната, ещё дома. Что год меня не было — учился под Москвой, в закрытой школе. Что писал ей оттуда письма, аккуратные, выверенные, по одному в месяц, сколько разрешали. И что ни на одно не получил ответа. Ни строчки. А на Новый год, когда дали один-единственный звонок домой, дозвонился до неё — и услышал чужой, холодный, кислый голос, будто говорил с незнакомкой, которой я в тягость.

— И самое поганое — даже не знаю, что случилось, — глухо сказал я, глядя в окно. — Может, другого встретила. Может, просто устала ждать непонятно кого, кто пропал невесть куда. А может, родители отговорили. Я ведь так и не понял. Просто была — и нет. Как отрезало.

Я усмехнулся, криво.

— Глупо, да? Сижу тут, взрослый вроде парень, кулаками троих раскидал — а из-за девчонки, которая мне даже не отвечает, до сих пор внутри что-то ноет. Обидно. Не за то, что бросила. А за то, что вот так — молча. Не объяснив. Будто меня и не было вовсе.

Я осёкся. Понял, что сказал куда больше, чем собирался.

Но Марина не ахнула, не полезла с расспросами, не стала жалеть. Просто слушала — серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось всё легче, а слова шли уже сами, без оглядки и без брони.

Только в какой-то момент я поймал себя на странной мысли. Что говорю про Лену — а смотрю на Марину. И что они, чёрт побери, и правда похожи. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Будто судьба, отняв одно, тут же сунула под нос почти такое же — на, держи, только попробуй не запутаться.

А Марина слушала. Не перебивала, не ахала, не лезла с глупыми вопросами. Просто слушала — серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось ещё легче.

За разговором дорога съелась сама собой. За окном уже потянулись хабаровские окраины — знакомые пятиэтажки, трамвайные пути, тяжёлый серый Амур вдалеке.

«Волга» свернула на улицу Ленина и плавно затормозила у красивого сталинского дома с лепниной — из тех, где селили городское начальство.

— Приехали, Марина, — обернулся Михалыч.

Она не торопилась выходить. Помедлила, всё ещё не отпуская мою руку, потом посмотрела на меня — прямо, без тени кокетства.

— Зайдёшь? — просто спросила она. — Хоть чаю выпьешь с дороги. Родителей нет, оба на работе. А мне как-то... не хочется так сразу прощаться.

Я посмотрел на неё. Потом на этот нарядный сталинский дом. И мысленно вздохнул.

«Игорь, ну куда ты лезешь, — устало проворчал внутренний голос. — Племянница секретаря горкома, дочь твоего же будущего декана. Своих заморочек выше крыши».

— Зайду, — сказал я

Тяжелая, обитая кожей дверь элитной номенклатурной «сталинки» в самом центре Хабаровска бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая гул улицы и шелест сентябрьского ветра.

Поднимаясь по широким, застеленным чистыми ковровыми дорожками ступеням на четвертый этаж, я мысленно готовился к худшему. В моей голове уже крутилась классическая картина элитного советского «богатства» образца $1980$-х годов. Я ожидал увидеть стандартный, набивший оскомину музейный натюрморт: тяжелая, лакированная трехметровая «стенка» югославского производства, до отказа забитая неподъемным хрусталем, пыльные шерстяные ковры с аляповатыми узорами на полу и на стенах, дефицитный цветной японский телевизор на полированной тумбе, ну и «видик» в качестве главного алтаря семейного благополучия. Плюс неизменный запах старого паркета, нафталина и казенной роскоши.

Но когда Инна с тихим щелчком провернула ключ в замке и распахнула передо мной двери просторного зала, я буквально завис на пороге. Меня накрыло такое мощное, оглушительное дежавю, что я на секунду потерял дар речи.

Я аж головой потряс, силясь прогнать морок и сфокусировать взгляд.

Если бы не пузатый, угловатый деревянный ящик старого цветного телевизора «Рубин», сиротливо стоявший в углу, я бы поклялся всеми своими брокерскими счетами, что каким-то чудом перенесся минимум в $20$-е годы $21$-го века. В какой-нибудь стильный молодежный лофт или современную дизайнерскую студию.

Здесь не было никакой громоздкой советской мебели. Пространство дышало свободой и невероятным объемом света. Вместо душного паркета пол от края до края устилал мягкий, плотный ковролин сочного, глубокого зеленого цвета, напоминающий свежескошенный весенний газон. В центре комнаты расположился небольшой, лаконичный раскладной диван точно такого же изумрудного оттенка, а рядом на полу небрежно валялись два мягких кресла-пуфа — те самые бескаркасные мешки, которые станут писком моды лишь десятилетия спустя. Перед диваном стоял аккуратный низкий столик, проинкрустированный тонкими металлическими пластинами.

Но главным шоком была стена.

Вся огромная боковая стена зала была вручную расписана яркими, сочными красками. С неё на меня хищно и динамично смотрел гигантский боевой робот, разрушающий футуристический мегаполис — классическая, безупречная японская меха в стиле старого доброго Mazinger Z или раннего Gundam. Прорисовка была филигранной, с четкими контурами и проработанными деталями, которые советский человек просто не мог придумать из головы. Тут явно чувствовался доступ к качественным японским журналам, манге или импортным лазерным дискам.

На этом всё. Никаких сервантов, никаких комодов и портретов вождей. Чистый, звенящий минимализм будущего в сером $1986$ году.

— Что? — Инна мягко улыбнулась, заметив мое онемение, и аккуратно сбросила с плеч легкий плащ. — Непривычно? Ожидал увидеть склад хрустальных ваз и портрет дедушки Ленина?

— Есть немного... — хрипло выдавил я, медленно проходя вглубь комнаты.

Я подошел почти вплотную к расписанной стене, провел пальцами по прохладной штукатурке, а