Крылатая война 1915. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов Страница 10

Глава 4

— Я буду летать, я буду летать, я буду сегодня летать, — я немелодично напевал песенку по дороге к аэродрому, когда меня неожиданно перехватил Божич.

Я сначала даже не узнал серба, настолько не ожидал его здесь встретить. Но это был точно он: стоял, блистал своей идеальной улыбкой и как-то подозрительно радостно на меня посматривал.

— Иван Андреевич, я по вашу душу, — стоило мне подойти, как подозрения сразу подтвердились.

— Что-то случилось?

— Вячеслав Матвеевич вызвал меня принять наши пулеметы и проследить, чтобы отгрузку не задерживали. Заодно сказал вас захватить, вот я и решил начать с хорошей компании, — он улыбнулся еще шире, чем раньше.

— Значит, не полетаю сегодня, — я грустно проводил взглядом стоящие на взлетной полосе «Мораны».

Жалко-то как.

Но через мгновение до меня дошло, что именно сказал Божич.

— Пулеметы? Нам все-таки дают пулеметы? — в груди начало разливаться приятное тепло.

Все-таки мы эти дни столько работали над стратегией, продумывали вылеты в том числе и с оружием, но… В глубине души жили опасения, что где-то что-то пойдет не так, и ничего никому не дадут. Тем более пулеметов, судя по разговорам, и для пехоты-то по штату не хватало, а тут еще мы… Но Ткачев молодец, смог-таки выбить.

Я попросил Божича немного подождать, добежал до Казакова с другими пилотами и попрощался. До них уже тоже добрались слухи о выделении нам оружия: разве что для 19-го и 20-го авиаотрядов его будут готовить уже в Риге.

— Главное, — напутствовал меня Казаков, — смотрите, чтобы вам пехотные пулеметы не подсунули. Они мало того, что сами весят в два раза больше, так еще и с водяным охлаждением — еще несколько фунтов сверху встанет.

— Понял.

— Если «Максима» дают, значит, точно пехотный, — добавил Дыбовский-младший. — Еще могут попытаться «Гочкис» всучить, но лучше тоже не брать. Во-первых, их немного, потом с запчастями придется мучиться, во-вторых, ненадежные, даже сами французы при возможности берут себе «Льюис» или «Виккерс».

Я поблагодарил за советы, вернулся к Божичу, и мы на нанятом им экипаже покатили на артиллерийский склад недалеко от Сапежинских казарм. По пути серб рассказал последние новости из Волковыска. Самой значимой оказалась та, где Орлов менял повязку на раненой ноге, а его со спущенными штанами застала прибывшая на аэродром инспекция.

— Они так ржали, — говорил и хохотал Божич, — что даже не стали писать свои обычные жалобы.

— А на что они обычно жалуются?

— Да на форму или что самолеты все клееные-переклееные, смотреть неприятно. А я бы тоже не отказался, чтобы у нас аэропланов побольше стало, чтобы можно было на новых каждый день взлетать.

— Мечта, — согласился я. — А на летных неделях, когда вы на соревнованиях летали, там же все по-другому было?

Мне захотелось поднять Божичу настроение, напомнив о былых временах, которые он чаще всего вспоминал с улыбкой, но… Кажется, попал куда-то не туда. Серб как-то разом помрачнел.

— Аэропланы тогда, конечно, были новые, вот только не всегда та новизна спасала, — он еле слышно скрипнул зубами. — Кажется, прошло всего ничего, а насколько сейчас стало проще летать. Насколько больше стали думать о том, чтобы пилоты возвращались. А тогда… Мы же не столько соревновались, сколько на самом деле рекламировали ту или иную мастерскую. Рухнул самолет, так — бывает, это же небо, чего вы хотели. У офицеров с этим еще попроще было. Вроде без принуждения, просто хороший тон: тебя обучили на «Фармане», ты на «Фармане» и летаешь. И неважно, что в этот момент именно они начали отставать от других аэропланов, именно у них пошла экономия на производстве, а крылья чуть ли ни складывались в полете.

— Вы сейчас про…

— Лев Макарович Мациевич, первая жертва русской авиации. Погиб 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме в Петрограде. Порвалась расчалка, трос попал в винт, самолет качнуло… Возможно, у него еще был бы шанс что-то сделать, но тогда ведь даже ремней не было. Кабины нормальной не было, чтобы за что-то ухватиться! Лев просто вылетел со своего места и все. А у него был такой талант и столько идей! Вы, наверно, не знаете, а он пришел в авиацию из флота и за год до смерти как раз первым предлагал создавать специальные корабли для аэропланов. Столько всего не было сделано из-за какой-то глупости!

— Мне жаль, — я сказал, и неожиданно в памяти всплыли строчки. Не только Божич, вся Россия переживала ту трагедию.

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.

— Блок, — сопнул носом Божич. — Александр Александрович действительно хорошо написал. Вот только, несмотря на все сожаления, это ничего не изменило. После Мациевича был Матыевич-Мацеевич. Представляете, некоторые люди умудряются их путать, хотя единственное общее у них — это трагедия. Бронислав Витольдович тогда проводил тренировочные полеты Кача-Джанкой, писал инструкции, как ориентироваться по компасу и часам, его точно ждали такие высоты, но… Очередная смерть! Еще и в тот день он, как назло, поднялся в небо вместе с братом: садился как обычно, выключил мотор, пошел на посадку, но резкий порыв ветра, а «Блерио», на котором он должен был летать по контракту, совершенно не умел его держать. Аэроплан закрутило за доли секунды. Бронислав Витольдович попытался что-то сделать: включить мотор, снова набрать скорость, но в пятидесяти метрах от земли уже никто и ничего не смог бы исправить.

Мы какое-то время ехали молча.

На аэродроме я, окунувшись в небо, начал забывать, что в жизни есть и другая, грязная сторона. А тут этот рассказ, открывшийся по-новому Божич, а потом и Вильно показался. Сгоревшие дома, гражданские, потерявшие своих близких, военные с потухшими глазами и уставшие от бесконечных поражений этого года. Кулаки невольно сжимались, а тут еще, стоило нам добраться до склада, вальяжный прапорщик с ходу попытался подсунуть нам те самые пехотные «Максимы», о которых предупреждал меня Казаков.

— Тяжеленький, — Божич распаковал один из вынесенных нам ящиков. — Ну что, Иван Андреевич, кликните солдат, чтобы помогли доставить их на вокзал.

Я только вздохнул на наивность своего спутника. С другой стороны, опыта у него нет, а до первой установки и первого полета понять, что не так с этими тяжеловесами, было очень непросто. Неудивительно, что в это время было немало случаев, когда за неимением выбора и после такой вот подставы летчикам приходилось подниматься в небо с подобными бандурами на борту.

— Подождите, — остановил я серба. — Для начала давайте разберемся,