История пиццы. Из Неаполя в Голливуд - Лука Чезари Страница 46

Факт, что пиццерий в Новом Свете стало больше, чем в Италии, – совсем не пустяк. Это точка невозврата, переломный момент, который так и не был преодолен. Более того, разрыв только увеличился: сегодня в США насчитывается свыше 90 000 пиццерий, тогда как в Италии – немногим более 42 000[381].

Если бы, к примеру, на Землю прилетела инопланетная цивилизация, ничего не знающая об истории этого блюда, она без колебаний указала бы на США как на «родину» пиццы.

И, разумеется, дело касается не только пиццы. Влияние Америки на Европу после войны ощущалось во всех сферах: от музыки, литературы и кино до самых обыденных сторон жизни. Не обошло оно и гастрономию: многие продукты и блюда, попав под этот прессинг, изменились до неузнаваемости.

В том же отрывке Никерсон упоминает и другие примеры – гамбургер и хот-дог, которые она сопоставляет с неудержимым взлетом пиццы. Сравнение оказалось более чем удачным: все три блюда относятся к категории недорогой уличной еды, способной легко заменить полноценный прием пищи. Но есть один любопытный нюанс: ни гамбургер, ни хот-дог, ни пицца на самом деле не являются «коренными американцами». И тут закономерно возникает вопрос: а что вообще можно назвать подлинно американским?

Правда в том, что любое блюдо, которое мы привыкли считать американским, является результатом долгого процесса адаптации эмигрантской кухни. Каждое – это часть огромного «плавильного котла» культур, где разные этносы нашли способ ужиться и создать общую идентичность, которую мы теперь называем американской. Все эти элементы имели свои культурные корни и сначала вызывали недоверие у других национальных сообществ или воспринимались как экзотика. Так было с пиццей, но ровно то же самое происходило и с немецкими блюдами – хот-догами и гамбургерами.

Почти у каждой эмигрантской общины в США изначально были свои районы с ресторанами, где можно было попробовать родные блюда. Самый известный пример – Little Italy на Манхэттене, но и у немцев было что-то похожее. Об этом убедительно рассказывает статья New York Times от 1873 года с заголовком «German restaurants». Журналист отмечает две отличительные черты этих заведений: они были дешевыми и предлагали щедрые порции – идеально, чтобы накормить рабочих-немцев горячей едой. Но они привлекали и другую публику. Ресторан располагался в темном полуподвале, где посетители сидели так тесно, что невозможно было развести локти, и делили между собой огромную буханку хлеба, лежавшую прямо на столе. Среди специалитетов упоминались Vienna sausages («венские сосиски»)[382] и hamburger steak («гамбургский стейк») – обычный кусок мяса, измельченный с помощью мясорубки и собранный в плотную котлету. «Очень вкусно, – замечал репортер, – но совесть велит помнить, что это лишь бледная копия оригинала»[383].

Журналист и представить себе не мог, что всего через несколько десятилетий эта типичная немецкая еда из второсортного мяса станет символом американской кухни и начнет олицетворять собой American way of life. Стоило только положить котлету в булочку – и она идеально вписалась в ритм самой бешеной метрополии США и стремительно завоевала одобрение публики, жаждавшей «быстрой еды».

То же самое случилось и с frankfurter – колбаской из Франкфурта, которая позже получила новое имя – hot dog, стеревшее ее немецкое происхождение. Сначала, правда, дело шло трудно: жители с недоверием относились к новому блюду, доходило до публичных обращений о его вреде и даже требований запретить уличную продажу, особенно возле школ[384]. Но, как мы знаем, и хот-дог, и гамбургер в итоге стали частью американской культуры. Немецкие мясники из Франкфурта даже требовали защитить «подлинность» продукта от подделок – например, от голландских сосисок, выдаваемых за настоящие франкфуртские[385].

Примечательно, что все это происходило примерно в те же годы, когда в США начала распространяться пицца. У пиццы были явные итальянские корни, а у хот-дога и гамбургера – столь же очевидные немецкие, отраженные даже в названиях (от Hamburg и Frankfurt). Тем не менее, спустя несколько десятков лет оба немецких специалитета окончательно стали американскими и превратились в подлинные символы новой культуры. Прежняя родина была стерта из коллективного сознания.

История этих двух блюд во многом повторяет судьбу немецкой диаспоры в США, одной из крупнейших в XIX веке наряду с ирландской и китайской. В отличие от итальянцев, которые держались обособленно и не спешили интегрироваться (особенно в еде), немцы куда быстрее вписались в американскую жизнь.

Но есть еще одно принципиальное отличие: пицца, в отличие от мясных закусок, требовала особого места – пиццерии, и особого мастера – пиццайоло. Да, ее можно было приготовить дома или купить замороженной, но центр притяжения всегда оставался за пиццерией. Такие заведения были настоящими «итальянскими посольствами» за рубежом – и во многом остаются ими до сих пор: не стоит забывать, что многие из них по сей день управляются потомками тех самых первых итало-американцев. Это, с одной стороны, гарантировало уважение к традиции, а с другой – тормозило процессы адаптации и смешения.

Хотя все и признают итальянское происхождение пиццы, соблазн приписать США своего рода первенство в ее развитии всегда был очень велик. Возможно, самая громкая фраза на эту тему принадлежит тогда будущему президенту Дуайту Дэвиду Эйзенхауэру, который в 1952 году едва не вызвал дипломатический скандал, заявив, что пицца на Mulberry Street в Нью-Йорке гораздо лучше той, что он ел в Неаполе в 1943‑м, когда командовал союзными войсками в Средиземноморье. Спасать ситуацию пришлось адмиралу Карни, занимавшему должность главнокомандующего сил НАТО в Южной Европе. Он немедленно исправил грубую ошибку: «Хотя генерал Эйзенхауэр – мой начальник, мой хороший друг и будущий глава правительства США, по моему убеждению, нигде в мире не найти пиццы лучше, чем в Неаполе»[386]. Стабильность Атлантического союза была спасена, как и (в большей или меньшей степени) репутация Неаполя, хотя имидж города все же пострадал. Кто из них был прав – неизвестно, но поверить, что нью-йоркская пицца начала 1950‑х действительно превосходила неаполитанскую времен войны, совсем не трудно.

Американские пиццайоло сами боролись за то, чтобы их детище считали подлинно американским продуктом – ничем не хуже гамбургера, рядом с которым они чувствовали себя в тени. Показателен материал New York Times 1971 года под заголовком «Кто вообще назовет гамбургеры „врагами“?»[387]. Статья ссылалась на Ассоциацию пиццайоло Северной Америки, объявивших настоящий крестовый поход против самой знаменитой мясной котлеты Америки, которую они считали прямым конкурентом пиццы.

С их точки зрения, то обстоятельство, что пицца продолжала восприниматься как «этническое» блюдо, было серьезным коммерческим минусом и тормозом ее внутреннего распространения. Многие были бы рады отказаться от части своей неаполитанской идентичности ради полной ассимиляции – той самой, что уже выпала на долю немецких продуктов. И эти две противоположные тенденции живы в США до сих пор: многие искренне убеждены, что пицца должна считаться настолько же американской,