Суровое испытание. Семилетняя война и судьба империи в Британской Северной Америке, 1754-1766 гг. - Фред Андерсон Страница 190

силу деревенской партии, так называемой фракции Ливингстона. Возможно, у Колдена, септуагенарного шотландца, и был друг где-то в провинции, но если это и так, то он не принадлежал к ассамблее. Колден сделал четырехдесятилетнюю карьеру в нью-йоркской политике благодаря назначению генерального землемера Короны и репутации неутомимого защитника прерогатив. В качестве исполняющего обязанности губернатора он был полон решимости уничтожить партии Де Ланси и Ливингстона в качестве первого шага к восстановлению истощенной власти прерогативы в провинции. Он начал с того, что попытался назначать судей «по желанию», а не пожизненно, как это было принято раньше: эта попытка вызвала отторжение у всей нью-йоркской адвокатуры. Вражда юристов усилилась, когда Колден, получивший образование врача, начал вмешиваться в судебные процедуры. В конце 1764 года он предпринял особенно яростную попытку утвердить себя в качестве верховной судебной власти в колонии, согласившись рассмотреть апелляцию по иску, решение по которому принял верховный суд, и сделав это таким образом, чтобы намекнуть, что он намерен уничтожить право на суд присяжных в гражданских делах. Позиция Колдена была такой, что даже ярые роялисты не могли ее поддержать, не будучи при этом сторонниками попыток «злого гения» (или, в лучшем случае, «мелкого чиновника») поставить себя «выше всего свода законов»[781].

Не делая ничего, чтобы подчинить себе самую раздираемую конфликтами политическую систему Северной Америки, Кадвалладер Колден нашел способ объединить приверженцев Ливингстона и Де Ланси против него и его защиты прерогативной власти. Он настолько потрепал нервы и чувствительность нью-йоркской элиты, что к 18 октября 1764 года, когда ассамблея подала петицию в Палату общин против Закона об американских пошлинах и предполагаемого налога на марки, делегаты, которые почти ни в чем не были согласны, сошлись на самом радикальном заявлении, опубликованном в Америке. «Жители этой колонии, — писали они, — вдохновленные гением своей страны-матери, благородно презирают мысль о том, чтобы требовать освобождения [от налогов] как привилегии. Они нашли ее на более почетном, прочном и стабильном основании; они оспаривают ее и славятся ею как своим правом».

Как и Отис в «Правах колоний», законодатели признавали, что парламент обладает «неоспоримой властью издавать законы для развития собственной торговли», но отрицали законность принудительного налогообложения, включая сбор доходов с помощью таможенных пошлин. Однако такие рассуждения в духе Отиса возникли не только из-за «сожаления, что законы торговли в целом меняют течение правосудия с общего права», где суд присяжных и процессуальные гарантии обеспечивали права обвиняемого, на вице-адмиралтейские суды, которые «действуют не по старым цельным законам страны и не всегда заполнены судьями, обладающими необходимыми знаниями и честностью». Эти настроения были в равной степени результатом нападок Колдена на процедуру общего права и на автономию судов общего права. Внезапное сочетание общих и имперских угроз, с одной стороны, и угроз местных и колденовских, с другой, доводило беспокойство представителей до гиперболического апогея:

Генеральная Ассамблея этой Колонии не желает отступать от власти Парламента Великобритании; но она не может не сожалеть об утрате таких прав, какими они пользовались до сих пор, прав, установленных в первой заре нашей Конституции, основанных на самых веских основаниях, подтвержденных неизменным использованием, способствующих лучшим целям; никогда не злоупотребляемых в дурных целях, с утратой которых свобода, собственность и все блага жизни превращаются в незащищенность и разорение: Права, лишение которых удручит народ, ослабит его промышленность, помешает торговле, внесет раздор, нищету и рабство; или, обезлюдив колонии, превратит обширный, плодородный, процветающий край в унылую пустыню; обнищает Великобритания, поколеблет могущество и независимость самой богатой и процветающей империи в мире[782].

Таким образом, внутренняя политика Нью-Йорка сделала петицию легислатуры таким же искаженным зеркалом реакции этой провинции, каким была обманчиво мягкая петиция Массачусетса для жителей Колонии залива. Законодательное собрание Нью-Йорка, отнюдь не состоявшее из радикалов, на самом деле было столь же консервативным, сколь и конфликтным. Кадвалладер Колден, однако, не стеснялся изображать своих личных врагов как врагов короны, парламента, патриотизма и самого здравого смысла. Удивительная болтливость старика позволяла ему и вызывать оппозицию, и выдавать ее за продукт республиканского духа. С другой стороны, врожденная осторожность Томаса Хатчинсона и ловкое управление парламентом позволили ему сгладить политическую ситуацию в провинции, где кипел настоящий радикализм, и создать впечатление, что противники Закона об американских пошлинах заботились не столько о принципах, сколько о набитых карманах. По иронии судьбы, сохраняя в тайне свои глубокие сомнения в мудрости и справедливости имперских реформ — что он делал почти инстинктивно, — Хатчинсон быстро становился таким же символом угнетения, как и Колден, который не испытывал никаких личных сомнений по поводу программы Гренвилла.

Только Массачусетс и Нью-Йорк направили британскому правительству официальные протесты против Закона об американских пошлинах. То, что ни одна из других колониальных ассамблей не была достаточно взволнована, чтобы выразить протест, можно объяснить растерянностью, поскольку целью закона было не только получение доходов, но и регулирование торговли внутри империи, а колонии уже сто лет подчинялись коммерческому регулированию. Но за молчанием колоний скрывалось нечто более значительное, чем просто неясность мышления. Поскольку положения Закона об американских пошлинах затрагивали в основном винокуров, купцов, занимающихся прибрежной торговлей, и потребителей дорогого импорта вроде мадеры, реформы Гренвилла просто не имели всеобщего значения. Дело не в том, что колонистам было трудно понять, что новые пошлины — это налоги: просто большинство американцев не дистиллировали ром, не торговали на каботажных судах и не покупали мадеру тунами — и их не беспокоили налоги, которые им самим не приходилось платить.

Причины, продиктованные местными интересами и местной политикой, заставили законодателей Род-Айленда, Коннектикута, Пенсильвании и Виргинии протестовать против перспективы введения гербового налога и при этом молчать о реальности Закона об американских пошлинах. Все четыре ассамблеи направили петиции или поручили своим представителям выступить против законопроекта о гербовом сборе, когда Гренвилл, как и обещал, представил его в 1765 году. Их петиции и инструкции, как и петиции и инструкции Массачусетса и Нью-Йорка, сильно зависели от местных условий и поэтому были затуманены аргументами. Но все соглашались с тем, что Палата общин не может справедливо голосовать за налоги из карманов непредставленных американцев. Таким образом, путаница в колониальном мышлении по поводу имперских реформ возникла не из-за отсутствия ясности в вопросе о допустимости налогообложения суверенным парламентом. Скорее, как показывает разрозненная реакция колонистов, она возникла из-за того, что американцам было крайне сложно воспринимать себя как политическое сообщество — группу, имеющую достаточно общих черт, чтобы угроза кому-либо из них могла быть угрозой всем им.

В Род-Айленде законодатели мягко попросили короля подтвердить колониальные права и не