Суровое испытание. Семилетняя война и судьба империи в Британской Северной Америке, 1754-1766 гг. - Фред Андерсон Страница 178

риски, которым они подвергались, когда совершали ошибки. Купцы или капитаны судов, несправедливо обвиненные в контрабанде, всегда могли подать в суд на таможенников, которые конфисковали их имущество или корабли, а колониальные присяжные часто налагали на провинившихся таможенников крупные убытки и штрафы, даже если они добросовестно действовали на основании неверной информации. Согласно Закону об американских пошлинах, присяжные, признающие таможенников виновными в незаконных конфискациях, могли присуждать возмещение ущерба в размере не более двух пенсов и налагать штрафы не более одного шиллинга, и даже запрещали судьям взимать судебные издержки с таможенников, проигравших иск. Обвиняемые должны были лишь доказать, что у них были веские основания подозревать контрабанду, когда они производили незаконное изъятие. В качестве аргументов не принимались ни степень нарушения закона таможенником, ни убытки, которые понесла в результате его жертва.

Эти меры защиты повышали уверенность колониальных таможенников в себе, а положения, касающиеся юрисдикции, перекладывали юридическую колоду в пользу Короны, когда конфискат выставлялся на конфискацию и продажу. С конца XVII века в колониях заседали вице-адмиралтейские суды, рассматривавшие таможенные дела. Однако ответчики всегда могли ходатайствовать о передаче своих дел из этих прерогативных судов, где судьи единолично заслушивали доказательства и выносили вердикты, в суды общей юрисдикции, где исход дела решали присяжные. Закон об американских пошлинах положил конец этим поблажкам, предоставив прокурорам короны право решать, какой суд будет вести процесс, а затем увеличил их преимущество, создав новый суд, Вице-адмиралтейский суд для всей Америки, с первоначальной юрисдикцией над всеми колониями в целом. Если решения одиннадцати существующих судов вице-адмиралтейства не зависели от влияния присяжных, обвиняемые все равно могли обратиться к толпе, чтобы запугать своих судей. Но в гарнизонном городе Галифакс (Новая Шотландия), где должен был заседать вновь созданный суд, такая стратегия защиты вряд ли была успешной.

Наконец, закон ужесточил расхлябанные процедуры американской таможенной службы, обязав купцов и капитанов судов вносить залог (тысячу фунтов для судов менее ста тонн, две тысячи фунтов для более крупных судов), чтобы гарантировать соблюдение закона, и создав сложную систему документации для предотвращения мошенничества. Даже в каботажной торговле, которая никогда не подвергалась тщательному регулированию, таможенники отныне должны были заверять содержимое судов перед отплытием и заносить его в опечатанные «кокеты». По прибытии в пункт назначения капитан должен был предъявить кокетку таможенному инспектору, который вскрывал ее и сравнивал с грузом; любое расхождение между содержимым трюма и кокетки становилось основанием для судебного преследования, штрафов и лишения залога, внесенного в порту посадки. Подобные процедуры уже давно использовались в Британии, где целые стаи таможенников, подпрапорщиков и клерков досматривали грузы и отслеживали бумажную работу, поддерживающую систему. Однако это было первое систематическое распространение облигаций и кокеток на межколониальную торговлю, где таможенный персонал был немногочисленным, а документация — рудиментарной. Очевидно, что для обслуживания новой системы потребуется больше чиновников, но Гренвилл ожидал, что повышение эффективности сбора платежей и предотвращение контрабанды с лихвой окупят увеличение численности персонала[744].

Если эти принудительные меры были кнутом, который правительство могло использовать, чтобы заставить контрабандистов подчиниться, то положения закона, устанавливающие новые пошлины, предлагали несколько морковок, чтобы побудить британских производителей и купцов поддержать законопроект, а также то, что Гренвилл считал очень важным подсластителем, чтобы заманить американцев принять его. Морковка включала в себя отмену «обратного выкупа», или таможенных скидок, которые ранее предоставлялись на некоторые тонкие азиатские и европейские ткани, реэкспортируемые в колонии через Британию, и добавление новых пошлин в два или три шиллинга за фунт на все иностранные шелка, ситец и постельное белье, которые будут реэкспортироваться в будущем. Предполагалось, что это приведет к повышению цен в колониях на текстиль, произведенный за пределами Британских островов, и, следовательно, побудит колонистов потреблять еще больше тканей британского производства. Аналогичным образом, новые сборы в размере одного фунта двух шиллингов за центнер с «иностранного белого или глинистого сахара» — выращенного и очищенного во французской Вест-Индии — в дополнение к прежней пошлине в пять шиллингов дадут британским производителям сахара еще большее преимущество в материковых колониях. Гренвилл ожидал, что ни один из этих налогов не принесет значительных доходов, а скорее будет функционировать так, как всегда функционировали пошлины, взимаемые в соответствии с Навигационными законами, удерживая торговлю внутри империи и создавая привилегированный рынок для британских товаров и мануфактур в колониях. Поэтому вполне предсказуемо, что как члены парламента, связанные с производителями сукна, так и те, кто был заинтересован в производстве сахара в Вест-Индии, с энтузиазмом поддержали этот закон. Однако случай с новым налогом на Мадейру был более сложным и менее предсказуемым с точки зрения ожидаемых последствий. Почему Гренвилл считал, что повышение цены на самое популярное вино в Америке будет работать на благо колоний, показывает его тонкую концепцию имперской торговли и предполагает, почему колонистам было трудно разглядеть в Законе об американских пошлинах те преимущества, которые он считал очевидными.

Наряду с аппетитом к высококачественным потребительским товарам, в течение XVIII века американцы испытывали огромную жажду к мадере, которую они беспошлинно импортировали с португальских Винных островов в обмен на изделия из дерева и рыбу. Закон об американских пошлинах ввел новый налог в размере семи фунтов стерлингов на каждый тун — бочонок объемом около 252 галлонов, ввозимый в Америку непосредственно с Винных островов. В отличие от этого, вина, импортируемые из Британии (например, мадера, поставляемая в колонии через склады британских виноторговцев), облагались налогом в размере всего десяти шиллингов за тун. Очевидным результатом стало бы сокращение прямой торговли между колониями и Португалией, увеличение доходов британских оптовых торговцев вином, повышение цен на вино в колониях и поступление средств в казну[745].

Важно отметить, что Гренвилл также рассчитывал, что эта мера поощрит колонистов пить ром, дистиллированный в Америке, поскольку алкоголь в таком виде теперь будет иметь больше сравнительных ценовых преимуществ, чем когда-либо. Параграф 28 акта прояснил мотивы Гренвилла для всех, кто так же, как и он, представлял себе систему атлантической торговли, поскольку это положение полностью исключало ввоз в Америку французского вест-индского рома. Французы во Франции пили мало рома, и пока виноград продолжал расти, никогда не пили. Поэтому, как только винокуры Мартиники и Гваделупы лишатся доступа к большому американскому рынку, у них не останется иного выбора, кроме как прекратить производство рома и продавать свою патоку по дешевке американским винокурам; не имея других покупателей, они не будут иметь альтернативы. По сути, рыночные силы вынудили бы французских производителей патоки субсидировать производство рома в британских колониях. Таким образом, в паутину новых пошлин была вплетена выгода для