Суровое испытание. Семилетняя война и судьба империи в Британской Северной Америке, 1754-1766 гг. - Фред Андерсон Страница 122

Эта модель повторяла те способы, которыми Господь всегда поступал со своими избранными. Он посылал страдания на народ Израиля точно так же, как недавно посылал их на Новую Англию, и с той же целью: призвать к нравственному возрождению, смирению, обновлению веры. Возвращение божественной благосклонности, безошибочно проявившееся в таком великом военном событии, как взятие Квебека, обратилось непосредственно к сердцам людей, осознавших свои особые отношения со Всевышним. «Я не знаю, как выразить важность этого успеха, и все же я чувствую его», — сказал преподобный Сэмюэл Купер губернатору Пауналлу и членам Генерального суда в своей благодарственной проповеди 16 октября. «Мы получили спасение с небес, возможно, большее, чем любое другое со времен основания страны»[525].

Как и в древнем Израиле, Бог нашел в Новой Англии спасительный остаток святых, чью праведность Он вменил всему английскому народу — и, если уж на то пошло, всем протестантам, сражающимся за уничтожение папистских держав. Католические и языческие враги Божьего народа, некогда столь могущественные, были низвергнуты не только благодаря усилиям британских и американских солдат, но и по воле Божьей. Ни один случай во всей истории спасения не показал так ясно готовность Бога участвовать в битвах Его народа, как встреча на равнине Авраама, где каждое обстоятельство свидетельствовало о Божественном вмешательстве. Многие проповедники находили в событиях 1759 года даже больше, чем подтверждение милости Бога к своему народу, поскольку совокупное воздействие стольких побед наводило на мысль, что Бог готовится полностью изгнать приспешников антихриста из Америки в качестве первого удара тысячелетия[526].

Как это часто бывает во времена войн и культурного стресса, апокалиптические смыслы были очевидны для тех, кто, подобно преподобному Джонатану Мэйхью из Бостона, видел параллели между пророчествами Книги Откровения и текущими событиями. Мэйхью призывал своих слушателей с нетерпением ждать того дня, когда поражение Вавилонской блудницы (Франции) заставит народы Испании и Португалии отвергнуть католицизм и присоединиться к великому протестантскому возрождению; когда индейцы, избавившись от заблуждений папизма и священнического ремесла, примут истинную религию и пойдут мирным путем; когда Северная Америка действительно станет домом для «могущественной империи (я не имею в виду независимой), по численности мало уступающей величайшей в Европе, а по благоденствию — ни одной». Увлеченный видением мира и гармонии, Мэйхью предложил своим слушателям представить себе вместе с ним славу той тысячелетней Америки:

Мне кажется, я вижу могучие города, возвышающиеся на каждом холме и у каждого удобного порта; могучие флоты, попеременно отплывающие и возвращающиеся, нагруженные продуктами этой и всех других стран под небесами; счастливые поля и деревни, куда бы я ни обратил свой взор, по всей огромной территории; там пастбища, покрытые стадами, здесь долины, усыпанные кукурузой, а маленькие холмы радуются со всех сторон! И разве не вижу я там, как дикие народы, уже не наши враги, преклоняют колено перед Иисусом Христом и с радостью исповедуют Его «Господом, во славу Бога Отца!» Мне кажется, я вижу, как в этом просторном королевстве исповедуют и практикуют религию в гораздо большей чистоте и совершенстве, чем со времен апостолов; Господь по-прежнему как огненная стена вокруг, и слава посреди нее! О счастливая страна! Счастливое королевство![527]

Даже проповедники, менее охотно рассуждающие о Божьих планах на будущее, верили, что свершается нечто судьбоносное. Победа и жертвенная смерть Вулфа, увенчавшие множество недавних англо-американских триумфов, подтвердили особое место протестантской Британии и особенно спасительного остатка жителей Новой Англии в империи — в замысле Господа. С такими свидетельствами божественной благосклонности, разбросанными по всему миру, кто мог сомневаться в реальности Божьего завета? И кто может сомневаться в том, что долг Новой Англии — держаться до тех пор, пока Бог не даст им окончательную победу?[528]

ГЛАВА 39

День принятия решения

20 ноября 1759 г.

Если Англия пылала тысячей костров, когда пришло известие о Луисбурге, то десять тысяч зажгли небо в конце октября, когда распространилась весть о том, что Квебек тоже пал. Новость пришла в Лондон почти в то же время, когда она достигла Амхерста на озере Шамплейн. К тому времени Питт уже почти потерял надежду; 15 октября герцог Ньюкасл заметил, что «с полным основанием» Питт «все бросил и заявил об этом публично». В своих последних мрачных депешах Вулф размышлял о всех неудачах лета и признавался, что он «в растерянности, как определить» свой следующий шаг. «Я настолько поправился [здоровьем], что могу заниматься делами, — говорилось в его последнем письме, — но мое телосложение полностью разрушено, и я не могу утешиться тем, что оказал государству какую-либо значительную услугу, и не имею никаких перспектив на это». Теперь, когда он прочитал письмо, в котором Тауншенд описывал сражение и сдачу города, настроение Питта резко изменилось от отчаяния к возвышению, и он приказал опубликовать письмо в «Чрезвычайной газете». Вскоре после этого под аккомпанемент колоколов и костров, пушечных залпов и тостов новость распространилась по всему королевству[529].

Тот факт, что Вулф погиб в битве, лишь сделал победу более богатой, более значимой для самосознательно сентиментальных представителей английского правящего и среднего классов. «Инциденты драматического вымысла не могли быть проведены с большей адресностью, чтобы привести публику от уныния к внезапному ликованию», чем обстоятельства завоевания, писал этот опытный беллетрист Гораций Уолпол. Весь народ» Британии «отчаивался, торжествовал и плакал — ведь Вулф пал в час победы! Радость, горе, любопытство, изумление были написаны на каждом лице: чем больше они расспрашивали, тем выше поднималось их восхищение. Ни одно происшествие не было героическим и захватывающим!» В конце концов, думал Уолпол, даже ораторское искусство Питта не смогло охватить столь возвышенное событие. Когда 21 октября секретарь «произнес в общине своего рода похоронную речь», его попытки найти «параллели… из греческой и римской [истории] лишь сгладили патетику темы… Ужас ночи, пропасть, которую преодолел Вулф, империя, которую он с горсткой людей присоединил к Англии, и славная катастрофа, когда он удовлетворенно закончил жизнь там, где началась его слава — можно перелопатить древнюю историю и пустить в ход показную философию, прежде чем удастся найти эпизод, который сравнится по значению с эпизодом Вулфа»[530].