Кино от первого лица. Режиссеры о великих фильмах - Владимир Сергеевич Малышев Страница 31

Кадр из фильма Иосифа Хейфица «Дама с собачкой»

Это тот тип энергетики, экранной энергетики, который питает меня и по сей день. И, может быть, благодаря этим просмотрам я и начал свою жизнь с того, что снял две чеховские новеллы, и в первый раз я сказал слово «мотор» в городе Ялта, где снималась «Дама с собачкой».

Кадр из фильма Иосифа Хейфица «Дама с собачкой»

Владимир Хотиненко смотрит фильм

«Андалузский пес»

Поразительным по философской глубине был монолог Владимира Хотиненко о кино, о себе, о жизни и смерти, об искусстве – монолог, прозвучавший в связи с культовым фильмом Луиса Бунюэля. «Я не киновед», – оговаривает режиссер, поэтому, возможно, столь своеобразно широки рамки его суждения, поэтому оно столь внутренне свободно… Режиссер ничего в данном случае специально не исследует, ни шагом не заступает на территорию киноведческой науки.

Есть и еще одна причина, о которой достоверно свидетельствуют слова Хотиненко: «…я всегда утверждал, что я последовательный бунюэлист и вообще я снимаю кино сюрреалистическое»; «Для меня это не то что самый любимый фильм, для меня это скорее судьбоносный фильм – «Андалузский пес».

И еще одна мысль, принципиально важная: «Сюрреализм ушел внутрь, он ушел в человеческие отношения. Далеко…»

А, собственно, что ушло? Или – что пришло в эти человеческие отношения, выведенные на экран, созданные средствами кино, столь мощно развитыми Бунюэлем? Пришла, вслед за сложностью формы, сложность художественно прочитанных чувств. Пришла многослойность, неочевидность причин и следствий, таинственность жизни человеческой души.

Большинство режиссеров, снявшихся в цикле лент «Фильмы моей жизни», довольно сдержанно говорят о влиянии на их творчество тех фильмов, которые они пересматривали в Госфильмофонде. Это, конечно, очевидно: о буквальном и решающем влиянии мастерам такого уровня говорить применительно к себе оснований нет.

Но влияние влиянию рознь. Шекспир, например, повлиял на всю мировую драматургию, а Пушкин – на всю русскую литературу. Чарли Чаплин – на мировой кинематограф. Влияние, таким образом, – понятие расширительное. Владимир Хотиненко благодарно говорит о другом влиянии: об облучении талантом, о схожести ощущения мира, парадоксальной схожести, разнесенной во времени и в пространстве, об удивительной и потому очень редкой «рифме» творчества.

Сюрреализм ушел в человеческие отношения…

Вспомним «Зеркало для героя», «Патриотическую комедию», «Попа», «Макарова», «Мусульманина», «Достоевского», «Бесов» – эти и другие картины Владимира Хотиненко, снятые в период с середины восьмидесятых по 2014 год. Любимые зрителем, высоко оцененные профессионалами, эти фильмы сложно соотносятся с творчеством других крупных режиссеров. Они – своеобразны. Они – независимы от так называемых трендов, тенденций и каких-либо прямо понимаемых влияний.

Будет ли неожиданным сказать: как и фильм Луиса Бунюэля?

Все подлинно ценное не похоже на иное подлинно ценное. Не должно быть похоже, иначе кинематограф умер бы как искусство.

Может быть, он и умирает в мыльном растворе дешевых телесериалов, но никто не неволит нас считать этот продукт в его повседневной непритязательной версии явлением искусства кино.

Не пытаясь проникнуть в творческую лабораторию Владимира Хотиненко, никоим образом не претендуя на самый даже короткий очерк его жизни и творчества, упомянем два факта биографии мастера: на Павлодарском тракторном заводе он работал в молодости художником-конструктором (не самая массовая специальность), а потом был комиссаром молодежной организации «Гринабель» – носил форму и имел оружие. В организацию эту входили на равных хулиганы и обычные парни. Организация «гремела» по Союзу, опыт перевоспитания хулиганов удался. Как и опыт воспитания будущего режиссера.

«Я могу ошибаться, но я считал с того момента, когда сформировался, что я снимал в общем-то сюрреалистические фильмы. Я уж не говорю о том, что в России идеальная почва для этого. Мы живем в абсолютно сюрреалистическом мире, и фактически любая картина – она так или иначе сюрреалистическая».

Мы видели картины Владимира Хотиненко. Помним и любим их и, наверное, глубже их поймем, прочитав его монолог.

Слово Владимиру Хотиненко

Маленький мальчик, Алтайский край, город Славгород – малюсенький, в степи… Слово «сюрреализм» не то что не выговорить, я даже не знал, что есть такое слово. Мне снится один и тот же сон, постоянно, – что меня преследуют люди, даже не люди, а минотавры, и слова «минотавр» я тоже тогда еще не знал…

Это были мужчины с птичьими головами, на мужчинах были модные тогда «олимпийки» – шерстяные синие костюмы с беленькой полосочкой, которые одевали олимпийские чемпионы. Это был предел моих мечтаний. Это был предел мечтаний всякого спортсмена…

Режиссер Владимир Хотиненко («Зеркало для героя», «72 метра», «Гибель империи») делится своими впечатлениями от фильма Луиса Бунюэля «Андалузский пес»

Афиша фильма Луиса Бунюэля «Андалузский пес», 1929 год

И этот сон мне снился бесчисленное количество раз. И персонажи сюрреалистические, и сон сюрреалистический. Для многих режиссеров сны, собственно, являются некоей такой путеводной звездой. Они имели огромное значение для Тарковского, для Бергмана – да, может быть, для всех. Бунюэль утверждал, что сны – это и есть кино, очень похоже. Он говорил, что кинозал похож на сон: гаснет свет, вы закрываете глаза и погружаетесь…

Их сотрудничество началось с того, что (это остроумная, уже обросшая легендами формула), что встретились два сновидения. Бунюэлю приснился тот самый знаменитый глаз, который разрезает бритва, луна и глаз, ему приснилось облако, рассекающее луну, и потом встык бритва, рассекающая глаз, а Сальвадору Дали приснилась рука с муравьями.

Я должен сказать, что на меня художественное впечатление произвел глаз, как это сделано, как сам Бунюэль стоит на балконе, смотрит на эту луну, и мы имеем возможность его самого видеть, с его лицом. Совершенно фантастическим лицом.

Для меня это не то что самый любимый фильм, для меня это скорее судьбоносный фильм – «Андалузский пес». Я, будучи студентом Архитектурного института, еще ни сном ни духом не ведавший, что я когда-нибудь буду сам снимать кино, но находящийся в атмосфере всеобщего обожания кино – такой был тогда период и такой набор был в Архитектурном, что кино для нас было абсолютно культовым искусством, – и мы тогда знали о кино, ответственно это говорю, больше, чем сегодня знают студенты ВГИКа. И мне как раз тогда попадается какая-то книжка про Бунюэля, и мне понравилась сама фамилия Бунюэль. Три фотографии маленькие: это знаменитый глаз,