Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг Страница 17

Этого Галя не знает. А жизнь идет…

Наступает очередное лето, родители Гали приглашают ее с мужем и сыном приехать к ним погостить. Целых пять лет прошло, как они живут в Казахстане, и за все эти пять лет они не виделись ни разу: Галина мама умеет держать себя в руках, у нее есть воля и есть характер. Но теперь можно ослабить струну ведь прошло столько лет и все улеглось, а повидать дочь и внука все-таки хочется.

Галя, Геннадий и Женька садятся в поезд. Всю дорогу Галя не перестает говорить о матери, об отце, о «сестре», предвкушая радость встречи после разлуки.

Они сходят с поезда и еще добрые сто километров трясутся в машине. В затерянном посреди степи городке, у порога небольшого глинобитного домика их встречает вся семья: такой же моложавый, застенчиво улыбающийся отец, заметно постаревшая мать в праздничном платье и худенькая девчушка с огромным белым бантом в густых каштановых волосах.

Галя останавливается и не может подойти к ней. Она чувствует, что кровь жарко прилила к щекам, что подкашиваются ноги.

Она стоит и молчит. Мать первая приходит в себя и, догадываясь, что сейчас может случиться что-то непоправимое, закрывает девочку своим крупным телом.

«Маринка!» — отчаянно шепчет Галя и бросается к ней, даже не выпустив из рук чемодана. Она отталкивает мать, не видя ее предостерегающих жестов, не слыша ее испуганного «Что ты! Что ты!» Она покрывает дочь поцелуями, заглядывает ей в глаза, гладит и тормошит ее, снова целует и только твердит: «Маринка! Маринка!»

Минуты длится это. Кажется, что — часы. Еще ничего не сказано вслух, еще, на худой конец, все можно объяснить привязанностью к младшей сестре, повышенной чувствительностью, долгой разлукой. Но тот, кто обманут, и так уже все понял, и все остальные поняли, что он понял. Только Женька невозмутимо гоняется за петухом да сбитая с толку Маринка жмется в углу, молчит и морщит лоб, ничего не понимая.

Постепенно волна первых потрясений спадает. Отец под благовидным предлогом спешит улизнуть из дома. Маринку отправляют к подруге. Мать с нарочитой веселостью начинает суетиться вокруг стола, следя недреманым оком, чтобы Галя и Геннадий не оказались без присмотра.

Но все же наступает такой момент, когда, как ни тяни, надо расходиться по комнатам: за окнами — ночь. Галя и Геннадий остаются одни… Они молчат. Им трудно взглянуть друг на друга. Наконец, Геннадий говорит подчеркнуто ласковым голосом:

— Неужели нельзя было сказать правду?

И больше — ни слова. Ни слова. Но Галя понимает, что все теперь пойдет по-иному, что ее безмятежной семейной идиллии пришел конец. Впрочем, ей это уже все равно.

Все дни она проводит с Маринкой.

Она гуляет с ней, часами держит у себя на коленях, возится вместе с ней в песке, любуется из окна, когда Маринка с подругами прыгает через скакалочку…

Она вглядывается в дочь и все время ловит себя на том, что старается отыскать в ней Славины черты.

Она подмечает в Маринке его жесты, его улыбку, его разрез глаз, его наклон головы…

Она идет с ней в чахлую дубовую рощицу, а перед глазами — чащоба, в которой они со Славой чуть не заблудились.

Она идет с ней на озеро и вспоминает, как Слава учил ее плавать.

На каждом шагу подстерегают ее мучительные, горько счастливые воспоминания, и это становится невыносимым.

Тогда созревает дерзкое решение.

Днем, между завтраком и обедом, сказав, что идет с Маринкой погулять, и подбросив в почтовый ящик коротенькую записку, она без вещей и почти без денег, не простившись, вместе с дочерью уезжает в свой родной город. Здесь она узнает, что Слава — ныне инженер Вячеслав Алексеевич Бельский — работает после окончания института в Иркутске. Заняв у знакомых денег, Галя, не теряя ни одного дня, едет в Сибирь.

В Иркутске ей без особого труда удается разыскать его. На звонок дверь открывают девочки-погодки, лет пяти-шести и, узнав, кого нужно незнакомой тете, торжественно выводят из комнаты своего лысеющего папу.

И тут разыгрывается никому не нужная сцена, оставляющая только горький осадок безысходности и подчеркивающая нелепость всего, что произошло.

Прочитав то злополучное письмо, Слава немедленно примчался домой. Здесь он узнал, что семья Гали неожиданно выехала из города, не сказав куда и зачем.

Он бросился к Галиным подругам. Но те и сами были в полном неведении.

Он послал телеграмму в Воронеж, в институт. Пришел ответ: «Подала заявление об уходе по болезни».

Он возвратился в Москву. Ему вспомнились газетные статьи, где рассказывалось, как сотрудники милиции помогли отыскать родных и друзей, потерявшихся много лет назад. Их находили даже по случайно сохранившимся в памяти приметам.

Слава помнил не случайные приметы. Он знал имя. Знал отчество. Знал фамилию и возраст.

Неужели человек — песчинка, которую нельзя найти?

Но милиция не разыскивает сбежавших возлюбленных. У нее есть дела и поважнее.

У нее — да. Но у Славы не было дела важнее.

Он просил. Он умолял, грозился и даже плакал. А в милиции сидят люди. Обыкновенные люди. И, может быть, не совсем обыкновенные: уж такая у них работа. Человечная работа.

— Ладно, — сказал начальник, — поищем.

Некоторое время спустя пришел ворох адресов. Восемнадцатилетняя Галина Ивановна Портнова проживала и в Москве, и в Харькове, и в Нарьян-Маре, и в Андижане, и в Томской области, и в Рязанской, и еще в десятках городов и сел.

Все Гали Портновы откликнулись на Славины письма. Все, до одной!

Среди них не было его Гали.

— Видно, нигде не прописана, — сказал начальник. — Или сами чего-нибудь путаете.

Два года мучился Слава, надеясь получить от исчезнувшей Гали хоть какие-нибудь известия. Но Галя молчала. И тогда девушка, которая была рядом, милая девушка, лишь немного напоминавшая Галю, но зато любившая преданней, стала его женой.

…Это неправда, что чувство проходит с годами. Если настоящее — оно остается. Острота его может притупиться, свежесть — поблекнуть, но его глубина не станет мельче от того, что людей разделяют годы и километры, обиды и повседневные заботы.

Вот и годы прошли, и тысячи километров легли между ними, и обид было немало, и заботы — маленькие и большие — каждый день одолевали обоих, а любовь осталась. И достаточно было толчка, чтобы все вернулось, чтобы снова были сказаны все слова, такие слова, после которых неизбежен вопрос: что же дальше?

Что же дальше? Сломать две семьи,