Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич Страница 96

В тот день министр иностранных дел Великобритании Остин Чемберлен вызвал Розенгольца и вручил ему весьма неприятную по содержанию ноту. Прежде всего, напоминавшую, что 4 июля 1923 года советское правительство «обязалось не поддерживать ни финансовыми средствами, ни каким-либо другим способом лиц, агентства, организации или учреждения, целью которых является распространение недовольства или поощрение мятежа в какой-либо части Британской империи». И вот теперь британское правительство посчитало, что эти обещания советской стороной не выполняются.

Нотой отмечалось, что в СССР ведётся регулярная кампания против Великобритании. Доказательством этого стали ссылки на статьи, опубликованные в советской печати, а также на выступления советских государственных и политических деятелей — наркома по военным и морским делам К.Е.Ворошилова, его заместителя И.С.Уншлихта, члена ПБ Н.И.Бухарина, полпреда в Италии, а прежде заместителя главы СНК Л.Б.Каменева, председателя СНК СССР А.И.Рыкова, полпреда в Китае Л.М.Карахана. «Официально опубликованные речи и статьи в официальных органах печати, — отмечалось в ноте, — являются неопровержимыми фактами, по поводу которых никакие споры невозможны».

В заключение в ноте указывалось: британское правительство «считает необходимым в самых серьёзных выражениях предупредить Союз Советских Социалистических республик, что есть границы, за пределы которых опасно толкать общественное мнение Англии, и что продолжение таких действий, как те, по поводу которых здесь заявлена претензия, должно рано или поздно сделать неизбежным аннулирование торгового соглашения, условия которого так явно нарушались, и даже разрыв обычных дипломатических отношений (выделено мной. — Ю.Ж.)»[369].

В ПБ не придали ноте Чемберлена должного значения. Ограничились мерами чисто контрпропагандистскими. 24 февраля постановило «опубликовать завтра же в печати ноту английского правительства с одновременным помещением ряда статей по поводу этой ноты. Ответственность на Бухарине»[370]. И лишь неделю спустя, 3 марта, постановило: «Воспретить „Правде” и „Известиям” помещать корреспонденции или статьи, афиширующие деятельность русских товарищей в Китае и других зависимых странах… корреспонденции из Индии и других колоний Англии за русскими подписями без специального разрешения на то ЦК ВКП (б)»[371].

Одновременно в стране начали проводить инспирированные свыше митинги, демонстрации протеста, а также стали проводить сбор средств на строительство самолётов под ставшим весьма популярным лозунгом «Наш ответ Чемберлену».

Такое чисто формальное отношение к британской ноте объяснялось лишь одним. Тогда ПБ уделяло всё внимание событиям в Китае, где, по общему мнению, решалась судьба мировой революции. Правда, решалось и иное: верна или ошибочна линия, выработанная за два года перед тем правыми, выражавшаяся в наитеснейшем сотрудничестве с чисто националистическим Гоминьданом. Та самая линия, из-за которой не прекращались споры большинства с оппозицией.

Левые твёрдо настаивали начиная с марта 1926 года на выходе компартии Китая из Гоминьдана. Предупреждали о неминуемом разрыве таких отношений. О том свидетельствовала и переписка К.Б.Радека, ректора Коммунистического университета трудящихся Китая им. Сун Ятсена, а перед тем — заведующего Восточным отделом ИККИ, с Троцким год спустя.

Радек — Троцкому, 3 марта 1927 года: «Взгляд наш на недопустимость вхождения компартии Китая в Гоминьдан остаётся полностью в силе… Всё движение идёт под знаменем Гоминьдана. Это положение приведёт к тому, что при повороте верхушки Гоминьдана направо не будет организационного стержня для масс, отходящих от Гоминьдана. Это могло бы означать поражение китайской революции на много лет».

Троцкий — Радеку, 4 марта 1927 года: «Можно не сомневаться, что… национальное правительство Китая совершит резкий поворот направо, в сторону Америки, до известной степени и Англии… Таким поворотным моментом, по всей вероятности, станет занятие Шанхая… Мне кажется, что надо снова, в том или другом виде, поставить этот вопрос перед Политбюро. Конечно, есть опасность, что вместо серьёзного обсуждения этого вопроса в ЦК сделают фракционную кляузу. Но можно ли молчать, если дело идёт буквально о голове китайского пролетариата?»[372]

Как бы в ответ рьяным оппозиционерам ПБ 3 марта постановило: «Считать необходимым во что бы то ни стало проведение политики развития рабочего и крестьянского движения (в Китае. — Ю.Ж.), вовлечение рабочих масс в компартию, вовлечение рабочих и крестьянских масс в Гоминьдан»[373].

Между тем 23 марта части НРА подошли к окраинам Шанхая. Воспользовавшись тем, рабочие местных текстильных и шёлкопрядильных фабрик, портовые грузчики захватили у полиции винтовки, создали свои вооружённые отряды и образовали городское правительство по советскому образцу — Совет народных представителей. А Шанхайский генеральный совет профсоюзов, находившийся под руководством коммунистов, выпустил обращение ко всем рабочим мира: «Восстаньте вместе с нами, и мы свергнем мировой империализм». Стремясь претворить свой лозунг в жизнь, повстанцы вознамерились изгнать из так называемых концессий (они же — сеттльменты), иными словами, из четырёх районов Шанхая, в которых вся власть безраздельно принадлежала Великобритании, США, Франции и Японии, проживавших там иностранцев.

Опасаясь за жизнь британских подданных, Лондон немедленно направил в Шанхай экспедиционный корпус численностью 14 тысяч человек в дополнение к уже находившимся на территории концессий 2 тысячам британских, 3 тысячам американских, 2 тысячам японских и тысяче французских солдат. Кроме того, в устье Янцзы вошла объединённая эскадра четырёх стран. Но даже такой поворот событий повстанцев, за которыми стояла китайская компартия, не испугал. Они твёрдо решили продолжать борьбу, но внезапно оказались между молотом и наковальней.

Чан Кайши, ещё начиная Северный поход, издал 20 августа 1926 года прокламацию. В ней взял на себя ответственность за неприкосновенность жизней и имущества всех иностранцев, находящихся в Китае. И вот теперь повстанцы ставили под угрозу срыва его гарантии. И Чан Кайши отдал приказ вошедшим в Шанхай частям НРА незамедлительно обезоружить рабочих, а в случае сопротивления арестовывать их.

В ответ на такой приказ 27 марта в Москве, на заседании ПБ, приняли предложение Сталина, Бухарина и Карахана направить в Шанхай телеграмму: «Длительную общую забастовку с требованием возврата концессий на данной стадии считаем вредной, так как она может изолировать шанхайских рабочих». На следующий день — ещё одну, аналогичного содержания: «Обязываем вас строго придерживаться нашей директивы о недопустимости в данную минуту общей забастовки или восстания с требованием возврата концессий. Обязываем вас всячески избегать столкновений с национальной армией и её начальниками»[374].

Так ПБ во второй раз — как и в марте 1926 года — пошло на уступки Гоминьдану и Чан Кайши. Лишь для того, чтобы любой ценой сохранить курс, предложенный Бухариным, — сотрудничество с националистическим движением, дабы таким образом компенсировать слабость китайской компартии. Даже тогда, когда оно выступало против собственного союзника, жертвовавшего всем, даже чистотой марксизма-ленинизма.

30 марта, выступая на заседании президиума ИККИ, Бухарин вынужден был признать: «Правые гоминьдановцы… высказываются совершенно открыто против чрезмерной власти русских советников, против влияния СССР, за чисто китайский патриотизм… Есть определённая тенденция среди некоторых товарищей, которые очень нетерпеливы (Бухарин имел в виду прежде всего Радека. — Ю.Ж.)… механически переносить лозунги февраля 1917 года. Например, Чан Кайши — это Керенский, мы — большевики, а Гоминьдан — это эсеры и так далее. Я думаю, такая аналогия абсолютно неверна.