Сталин. Шаг вправо - Юрий Николаевич Жуков Страница 63

Не только трудно, просто невозможно было критиковать или опровергать, называя меньшевизмом, такие утверждения, с ними следовало только соглашаться. Однако последнее не входило в задачу Молотова. И ему пришлось, чтобы отстоять правильность линии большинства ПБ, заговорить о достоинствах прошедших выборов.

«Эта кампания, — начал он доклад, — широкая кампания перевыборов советов была такой, в которой участвовали более широко, чем это было когда бы то ни было после Гражданской войны, — все основные социальные группы избирателей. То есть рабочие, и при том различные слои рабочих, а также служащие и трудящиеся слои мелкой буржуазии в городе, а в деревне — как масса середняков, так и бедняки.

Открытой же эта кампания должна быть названа потому, что это была первая общая избирательная кампания, когда мы предварительно провели довольно длительную работу против методов командования и назначенства, которые по отношению к советам у нас практиковались в прежние годы и которые давали себя знать в предыдущих избирательных кампаниях…

Во-вторых, отличительной чертой этой кампании было то, что мы именно в период, предшествовавший ей, особенно решительно подчеркнули безусловную необходимость курса на привлечение беспар-тийных»[225].

Молотову очень повезло, что Зиновьев выступил в прениях только вечером следующего дня, когда участники пленума наверняка позабыли об этих словах докладчика. И зря, ибо руководитель Коминтерна, член ПБ и одновременно оппозиционер раскрыл подоплёку того, о чём с таким пафосом было сказано.

Зиновьев напомнил, что и «во время Гражданской войны, и сразу после неё речи не было и не могло быть о советской демократии… Тогда советы назначались нами, а не выбирались. Теперь это нельзя проводить. Каким образом мы пришли к этому, когда?

Тогда, когда мужик начал скандалить в деревне. Припомним восстание в Грузии… Когда мужик в деревне начал убивать наших селькоров, когда мужик в деревне стал убивать председателей исполкомов. Тогда мы вместе с вами решили перейти к советской демократии, выбросив лозунг оживления советов…

Что показали выборы?.. Успокоили деревню или нет? Несомненно, деревня успокоилась целиком и полностью»[226].

Молотов об этих причинах, и вынудивших партию пойти на «широкие», «открытые» выборы, не сказал. А может, и не собирался говорить. Продолжил доклад, не располагая полными, исчерпывающими данными, ещё не собранными, не обобщёнными. Приводил примеры, да и то по отдельным уездам, в лучшем случае по губерниям только РСФСР. И вынужденно подтверждал правоту тезисов оппонентов.

«Кулацкая часть, — толковал он, — проявившая в ряде мест свою активность, даже очень значительную активность, вынуждена была прибегать к разным методам прикрытия своего участия в перевыборах советов». Признал Молотов и иное. «Говорят, — заметил он, — что значительно выросла доля мелкобуржуазных элементов в городских советах. Это действительно верно».

Подтвердил Молотов и позорный случай с инструкцией ВЦИК.

«Надо отметить ошибки, — признал он, — и извращения партийной линии, допущенные как в центральных, так и в местных советских органах. Это извращение партийной линии выразилось в тех избирательных инструкциях, которые были приняты как НКВД, НКЮ, так и президиумом ВЦИК, а затем получили то или иное отражение в местных избирательных инструкциях. Там явно расширительное толкование избирательных прав в отношении лиц, применяющих наёмный труд в деревне, в отношении торговцев, пользующихся правами патента первого разряда».

Отметив недочёты, докладчик всё же позволил себе утверждать: «Основной итог перевыборной кампании заключается в том, что растущую активность деревенской, в том числе и середняцкой массы, нам в общем и целом удалось направить в русло советов».

Заодно Молотов разъяснил и то, в чём проявилась политика «оживления советов».

Во-первых, указал он, «в том, чтобы добиться более прочного завоевания на сторону пролетариата основной массы крестьянства».

Во-вторых, «в улучшении госаппарата в целом и, прежде всего, усилении столь ещё недостаточной борьбы с его бюрократизмом, борьбы с остатками чиновничье-бюрократических влияний, борьбы с теми остатками дореволюционного прошлого в госаппарате, которые остались в нём и являются следствием нашей экономической и культурной отсталости, а также недостаточного участия рабочих в его работе и недостаточного влияния партии на госаппарат»[227].

Разве не о том писали в своих тезисах Зиновьев, Каменев, Троцкий?

Однако никто из находившихся в зале заседания не захотел этого осознать. И задуматься. Как и накануне, как и в первый день работы пленума, члены ЦК и ЦКК отказывались вести разумный диалог. Заботились об ином — как бы побольнее ударить по диссидентам. Опорочить их, представляя оппозиционерами. Фракционерами, ведущими дело к расколу партии. Продолжая атаку, стремились загнать их в угол и принудить к капитуляции, публичному признанию своей неправоты. А потому свои речи основывали не на объективных данных, а на доводах, рассчитанных только на чувства.

Именно в таком духе выступили в прениях заведующий отделом печати ЦК Я.А. Яковлев, секретарь ЦК С.В. Косиор, второй секретарь компартии Украины И.Е. Клименко, председатель Ленинградского исполкома Н.П. Комаров, секретарь компартии Узбекистана А.Икрамов, секретарь компартии Белоруссии А.И.Криницкий, председатель президиума ВуЦИК и сопредседатель президиума ЦИК Союза Г.К.Петровский, секретарь Уральского обкома Д.Е. Сулимов, заведующий отделом ЦК по работе в деревне К.Я.Бауман, секретарь Северо-Кавказского крайкома А.И. Микоян, конечно же — Бухарин.

Даже Енукидзе, которому следовало покаяться в грехах, посыпая голову пеплом, решил выступить, чтобы опровергнуть свои вопиющие ошибки.

«Когда товарищ Зиновьев заявляет здесь, — Енукидзе сознательно, преднамеренно подменил докладчика Молотова главой Коминтерна, — что ЦИК в своей инструкции предоставляет избирательные права кулакам и буржуазии, не уточняя — каким кулакам, какой буржуазии, а в своих тезисах говорит, что предоставляют избирательное право сотням тысяч буржуа и полубуржуа, то всё это — болтовня. Ничего такого не было и нет»[228].

Лишь одна Крупская встала на защиту меньшинства. Весьма своеобразно — обвинив во фракционности… большинство.

«Тут много раздавалось выпадов, — стала излагать неожиданную для всех мысль вдова Ленина, — против фракционности меньшинства, но мы не замечаем того, что у нас налицо имеется фракция большинства… Есть такой софизм, такое характерное рассуждение, что никогда большинство не может быть фракцией. Но самая опасная фракция — это фракция большинства правящей партии.

Фракция — это такая организация, которая связана, кроме партийной, ещё и добавочной, фракционной дисциплиной. И вот у нас есть фракция большинства, которая связана фракционной дисциплиной, мешающей отдельному члену высказаться и голосовать так, как он считает нужным. Это факт, который мы можем не замечать, но который есть… Эта фракционная дисциплина разлагает партию».

«Раньше, — продолжила Крупская, — принципиальные вопросы выдвигались на первый план и обсуждались принципиально, по существу. Теперь как делается? Теперь вместо принципиальных споров начинают придумывать, как лучше залепить комком грязи в того или другого члена