Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий Страница 29

В одежде послушника он уже в школе. Его узнать нельзя: глаза блестят, энергией дышит лицо. Никогда он так много не работал. Но, подготовляясь к принятию монашеского сана, он стал думать, что необходимо как следует попрощаться со светской жизнью. Временно заглушенная страсть к водке и разгульной жизни стала пересиливать и отодвигать на задний план все стремления и обширные замыслы о будущем…

В самом непродолжительном времени он очутился за дверями школы «за курение табаку, пьянство и провод в келию гостей женского пола».

Монашеское платье, с которым он уже больше не расставался, дало ему возможность собрать от доброхотных дателей известную сумму, вполне достаточную для проезда в Петербург, куда он решил возвратиться.

На следующий день он уже сидел в вагоне третьего класса. Разговорившись дорогой с пассажирами, он узнает, что в селе близ одной станции недавно умер священник, на место которого новый только что приехал. Он тотчас же остановился на этой станции, явился к священнику, назвал себя иеромонахом, близко знавшим покойного, на могиле которого приехал отслужить панихиду. Радушный хозяин угостил его, он напился до бесчувствия, на следующий день опохмелился и, забыв о панихиде, уехал в Петербург, случайно захватив вместо своей старой шапки новую шапку хозяина.

По приезде в Петербург он пришел в квартиру родителей и попросил прислугу доложить, что явился «инок из некоей обители». Прислуга узнала его, объяснила, кто был этот инок, и его не приняли. В отместку за это он всем знакомым и сослуживцам отца послал письменное приглашение от имени последнего пожаловать на вечер в определенный день.

При встречах с бывшими знакомыми он называл себя иеромонахом и говорил, что приехал искать место священника или диакона. Он так часто повторял это, что свыкся с этой мыслью и начал ходить справляться по домовым церквам, не открылась ли где вакансия диакона.

Между тем наступила Страстная неделя. Придя в церковь одного монастырского подворья, он, заявив о своем звании иеромонаха, сначала скромно стоял на клиросе и пел, но потом на предложение одного монаха помочь ему принял участие в миропомазании молящихся. Смутно, далеко где-то шевелилось у него сознание, что он поступает нехорошо, но он убеждал себя, что не может поступить иначе, не может сознаться, что иеромонах он ненастоящий. В Великую субботу он принимал уже участие в служении заутрени, утром в воскресенье, встав раньше монаха, в келии которого все это время ночевал, он захватил необходимые для службы церковные вещи и, пригласив с собой от имени монаха служку, отправился славить по частным домам, разъезжая на лихаче, нанятом на целый день. Получая в каждом доме, где только его принимали, известную плату, он, кроме того, разговлялся. От угощения отказываться он не любил, везде добросовестно пил, к вечеру выручил тридцать восемь рублей и был совершенно пьян.

Отпустив служку с вещами домой, он вспомнил, что, по слышанным им от кого-то рассказам, у игуменьи женского монастыря существует будто бы хороший портвейн. Приехав в монастырь, он попросил доложить о нем и в ожидании приема стал приставать к монахиням с требованием похристосоваться с ним; через несколько минут ему было объявлено, что, если он не уйдет немедленно из монастыря, будет призвана полиция. Он поспешил укатить на своем рысаке.

Подъезжая к Невскому проспекту, он обратил внимание на шедших по панели нескольких женщин. Остановив рысака, он, шатаясь, направился к ним, те бросились от него врассыпную. Догоняя одну из них, он наткнулся на солдата того полка, где служил, и, забыв совершенно, что в данное время он считается иеромонахом, он стал распекать рядового, как осмелился тот не отдать чести ему, унтер-офицеру.

Прохожие остановились, издали показался городовой. Он заметил это, опомнился и укатил. Эту ночь он провел в номере меблированных комнат.

На следующий день он закусил сначала в паштетной, где, неизвестно для чего и для кого, заказал обед на шесть человек, затем заехал за одним знакомым, с которым отправился слегка промочить глотку в трактир. Оттуда они перекочевали в винную лавку. Попивая вино, он расхваливал его и велел уложить в корзину несколько бутылок, денег за вино не дал, а подписал лишь счет, обозначив адрес несуществующей квартиры. Распростившись со знакомым, он, сильно нагруженный, отправился на Финляндский вокзал и, забыв на лихаче корзину с вином, укатил в одно из селений, в котором, по слухам, открылась вакансия священника.

Попав в селе на пирушку к церковному старосте, он быстро напился до самозабвения. Впоследствии, вспоминая об этой поездке, он мог только припомнить, что был в каком-то селе, пил и называл себя «архимандритом без монастыря». Что он там еще делал, как и у кого провел время и каким образом опять на другой день очутился в Петербурге, он не мог дать себе ясного отчета.

Познакомившись с одной девицей и, конечно, достаточно опохмелившись, он накупил чаю, сахару и табаку и отправился вместе с ней в один из лазаретов угощать больных солдат. Разъезжал он уже на другом лихаче, так как первого, которому был должен за езду за все это время, тщательно избегал. Второму извозчику он тоже ничего не уплатил, скрывшись от него через проходной двор.

Хотя он и уклонялся таким образом от платы денег, но тем не менее тратить приходилось, и денег оставалось у него уже очень мало. У него мелькнула мысль прокатиться опять в Москву. Проехав несколько станций по направлению к Москве, он стал скучать. Подъезжая к большому селу, он увидел издали церковь. Этого было для него достаточно. Он вышел из вагона, отправился к священнику и в тот же день сделал визиты нескольким богатым купцам.

Веселый миссионер всем понравился, и он зажил на славу. Переходя от одного купца к другому, он каждый день добросовестно был совершенно пьян к вечеру. Узнав, что в селе есть старообрядцы, он заявил, что будет вести с ними беседу. Беседовать он собирался в течение двух недель и никак не мог привести своего намерения в исполнение, так как не мог ни разу протрезвиться.

Между тем об этой затее дошло до сведения епархиального начальства, которое вытребовало его для объяснений в губернский город. Он смело явился туда, получил выговор и был отпущен «за недостаточностью улик». Из этого города он отправился-таки в Москву, но там его уже ждали. По требованию петербургской полиции он был задержан, арестован и доставлен в Петербург.

Ввиду заключения экспертов, нашедших у него «некоторые дефекты психического сложения