Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли Страница 23

По дороге домой она прижимала к себе пустой котелок. Возвратившись в квартиру, она с удивлением обнаружила там родителей.

– Мама! Что случилось? Вы так рано.

– Просто мы очень соскучились. По всем вам, – объяснил Па, заключив Халинку в объятья и слегка ее пощекотав.

Джини с опаской покосилась на Юрека. Он прильнул к матери и даже не удостоил Джини взглядом. Тяжело вздохнув, она повернулась к отцу:

– Мы можем поговорить наедине?

– Конечно, дорогая. Я только об этом и мечтал весь день. Давно не слышал твоего прекрасного голоса.

Джини взяла его за руку, а он обнял ее за плечи. Дойдя до спальни, Джини обернулась и тихонько застонала.

– У нас тут даже двери нет. Никакого личного пространства, Па!

– Зато наша семья близка как никогда. Лучше узнаем друг друга.

– Куда уж лучше, – нахмурившись, пробормотала Джини.

Ухмыльнувшись, отец сел на матрас.

– Дорогая, не переживай. Мама играет с детьми. Они так увлечены игрой, что им явно не до нас, никто ничего не услышит.

– Очень хорошо, потому что речь как раз пойдет о них. Юрек просто сводит меня с ума, Па! Он становится похож на бабушку, без конца придирается к моей стряпне. И никогда не помогает. Ни разу! Я одна все время делаю то, что говорит мама. С Халинкой вроде полегче, но она уже не такая бойкая, как раньше. Мне даже порой отчитать ее не за что, потому что она вообще перестала нас задирать!

– Задирать? Позволь узнать, что ты имеешь в виду? – спросил Па, хитро подмигнув.

– Да не смейся ты! Это правда; ты же знаешь, какая она была. Раньше она постоянно проказничала, так было весело, а теперь – ничего. И Юрек перестал быть милым. Я больше не могу выносить эту вонючую лачугу, так еще и от них никакой помощи не дождешься. Па, мне все надоело. Я с Феликсом уже пять месяцев как помолвлена, думала, все станет лучше, но теперь… я не знаю.

– Джини. Понимаю, тебе тяжело. Может, дело в том, что мы все немного на взводе? Ты пойми, так долго, нос к носу – такого у нас еще не было. Даже в горах, во время зимних каникул.

– Возможно… Но сколько можно вести себя как дети малые?

– Ну так они же и есть – дети. Часть нашей семьи. И потом, все мы немного дети. Но нам нужно держаться вместе. Особенно сейчас. Знаешь, мне вот что пришло в голову… Юджиния, помнишь свои лыжные ботинки?

– Мои… ботинки? Конечно, помню? А что? Кажется, я их оставила на прошлой квартире. Мы же не поедем кататься в ближайшее время, Па? Или у тебя сюрприз для меня? – она весело улыбнулась.

– Покататься было бы очень кстати. Но нет. Я захватил лыжную обувь с собой, когда нас вышвыр… Когда мы переехали сюда. Вот, смотри.

Он порылся в скудном багаже, сваленном в углу. Джини изумленно ахнула, когда он выудил оттуда ее черные лыжные ботинки, сшитые из толстой кожи.

– Да уж, нелегко, наверное, было таскать их туда-сюда.

– Не страшно. Юджиния, я хочу, чтобы с этого момента эти ботинки всегда были на тебе. Слышишь? Никогда их не снимай. Куда бы ты ни пошла, будь в ботинках. Поняла?

– Конечно, Па. Но зачем?

– Не важно. Просто сделай это для своего Па, хорошо? Я прошу тебя. Пожалуйста.

Джини в изумлении смотрела, как он опустился перед ней на колени, помог влезть в ботинки и крепко завязал шнурки. Он никогда не выглядел таким несчастным. Его поникшая голова и молящий звук в голосе, когда он произнес это «пожалуйста», заставили Джини подчиниться и не снимать ботинки всю ночь.

* * *

– Нет, Джини, – тихо, но непреклонно произнесла мать. – Я уже говорила.

Вздохнув, Джини обернулась, стоя на пороге квартиры.

– Ну, мама…

– Сегодня ты в кофейню не пойдешь. Мы это обсуждали. Только если Феликс сможет забрать тебя отсюда и потом проводить обратно.

– Но он не может, ты же знаешь! Сейчас в больнице, а потом у него сразу выступление! Так нечестно. Па, ну скажи ей, – взмолилась Джини.

– Послушай, что говорит мама. Это для твоего же блага, – мягко сказал отец. – Никуда сегодня не ходите, еду девочкам я занесу сам, после работы. А вы оставайтесь здесь. И не ругайтесь. Можете поиграть в прятки, давно ведь не играли, правда?

Джини и Юрек обменялись недоуменными взглядами.

– Ты серьезно? Здесь? – Джини обвела взглядом скудную обстановку. Смотреть было буквально не на что.

– Совершенно серьезно. Представь, какое интересное испытание – найти себе здесь подходящее укрытие.

– Может, нам в щелях между досками прятаться? – язвительно произнес Юрек.

– Проявите изобретательность. Хорошего дня! – игриво сказал отец.

Джини проводила родителей взглядом, полным досады. Они, как всегда, весело помахали ей на прощание. Ярость кипела в ней от осознания того, что весь день теперь придется торчать в этой дыре. Но тут она заметила, что Юрек и Халинка уставились на нее глазами, полными надежды. Они явно забыли о недавней перепалке и теперь глядели на сестру в нетерпении, готовые начать игру. Джини глубоко вздохнула и тоже решила позабыть об обиде.

До нее вдруг дошло, что для них, запертых в этой лачуге каждый день, даже такая убогая забава, как прятки, – глоток свежего воздуха. Ей вдруг стало стыдно за свое раздражение. Смирившись, она закрыла глаза и начала считать. Ее голос звучал все радостнее, когда она выкрикивала… три… четыре… пять… По комнате раздался топот четырех детских ног. Что-то упало со стола, покатилось по полу…

На лице Джини медленно расцветала улыбка.

* * *

Война все не заканчивалась, и ситуация продолжала неумолимо ухудшаться. Но только не для Джини. Для нее все только начиналось. Семьи наконец сообща приняли важное решение: им с Феликсом необходимо пожениться как можно скорее. Шли месяцы, а война и не думала стихать, так что тянуть со свадьбой не имело смысла. Все больше людей исчезало, пропадало без вести, кругом постоянно слышались выстрелы. Феликс порой шутил, что скоро сможет написать симфонию из грохота нескончаемых залпов. Приближалось одиннадцатое октября – в этот день Джини должна была стать женой своего любимого Феликса. Подготовка шла полным ходом.

Большую часть хлопот взял на себя дядя Давид. Он уговорил своего немецкого друга переправить ему кое-что из мебели, и тот каким-то чудом сумел доставить эти вещи в Краков. Персидский ковер, роскошная кровать – большая, как с особым ударением отметил дядя Давид, «для двоих», – несколько других предметов интерьера и рояль Бехштейн, на который Джини