Неудавшаяся империя. Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева - Владислав Мартинович Зубок Страница 170

и ОВД. Другой позицией могло быть сохранение НАТО, но на определенных условиях, учитывающих интересы безопасности СССР. Вместо этого Горбачев лишь раскритиковал программу из «десяти пунктов» Гельмута Коля, которая фактически взяла курс на финансово-экономическое присоединение ГДР к Западной Германии. До падения Берлинской стены канцлер ФРГ заверял Горбачева, что он не будет делать ничего, что дестабилизировало бы ситуацию в Восточной Германии. Но поток беженцев из распадающейся ГДР заставил Коля взять инициативу в свои руки. Он едва успел проинформировать о своем шаге Буша. Горбачев, однако, был застигнут врасплох и не на шутку разгневан. Он заявил президенту США, что «господин Коль торопится, суетится», пытается эксплуатировать тему воссоединения в предвыборных целях. По словам Горбачева, программа Коля ставит под вопрос «очень важные и серьезные вещи, в том числе доверие к правительству ФРГ». Затем он продолжил: «Что же это будет? Единая Германия будет нейтральной, не принадлежащей к военно-политическим союзам, или членом НАТО? Думаю, мы должны дать понять, что и то и другое было бы преждевременно сейчас обсуждать. Пусть идет процесс, не надо его искусственно подталкивать. Не мы с вами ответственны за раздел Германии. Так распорядилась история. Пусть же история распорядится этим вопросом и в будущем. Мне кажется, у нас с вами на этот счет взаимопонимание»[1228].

В этом был весь Горбачев: он предпочел договариваться об общих принципах, на которых должен строиться новый мировой порядок и «общеевропейский дом», а не торговаться о практических аспектах урегулирования германского вопроса. Стоит сравнить записи саммита на Мальте с протоколами переговоров, которые вел Сталин с 1939 по 1945 год, как в очередной раз станет понятно, что Горбачев как государственный деятель – это полная противоположность Сталину. Советский диктатор, если на карте стояли, как он считал, интересы советского государства, с бульдожьим упрямством сражался за каждый пункт договора. Он мог действовать и хитрой лисицей, делая вид, что идет на «щедрые» уступки, когда на самом деле это изначально входило в его планы. Сталинская внешняя политика являлась имперской и непомерно дорого обходилась стране, но то, как умело кремлевский вождь вел переговоры, вызывало невольное чувство зависти и восхищения у таких «асов империализма», как Уинстон Черчилль и Энтони Иден. Горбачев, напротив, и не пытался добиться каких-то специальных соглашений или обещаний от президента США. Очевидно, на тот момент он считал, что «особые отношения» с Бушем являются для него приоритетом, быть может, последней козырной картой в программе строительства «общеевропейского дома» с участием СССР. Он был удовлетворен устными заверениями Буша в том, что тот не собирается «прыгать на стену» и ускорять процесс объединения Германии.

Высокопоставленных дипломатов в Москве, включая чрезвычайного и полномочного посла СССР в ФРГ Юлия Квицинского и министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, еще с ноября 1989 года предупреждали о том, что ГДР вот-вот исчезнет с карты. Им предлагалось предпринять упреждающие шаги: оказать давление на канцлера Коля и рассмотреть идею о создании конфедерации из двух уже существующих немецких государств. Даже близкий Горбачеву Анатолий Черняев предлагал в качестве альтернативы возродить «дух Рапалло», то есть достичь предварительного двухстороннего соглашения с Колем о воссоединении Германии (без американцев и НАТО), увязывая этот вопрос с созданием новой общеевропейской системы безопасности. Руководитель Международного отдела ЦК Валентин Фалин и его помощник Николай Португалов, кадровые германисты, предлагали после падения Берлинской стены выйти на лидеров социал-демократов и начать заранее переговоры о воссоединении. Не получив доступа к Горбачеву, они заручились устной поддержкой Черняева и вышли на помощника Коля, Хорста Тельника, с предложением начать переговоры по воссоединению Германии[1229].

Все эти попытки обогнать ход событий не были поддержаны Горбачевым. Генсек не проявил склонности к превентивным маневрам и сделкам в духе реальной политики, несмотря на то что первоначально у него имелись шансы на успех. В течение двух месяцев после падения Берлинской стены, когда надо было решать вопрос о воссоединении Германии, советская внешняя политика просто плыла по течению. И лишь в конце января 1990 года в ходе подготовки к конференции в Оттаве, куда должны были съехаться министры иностранных дел четырех держав-победительниц и обеих Германий, Горбачев, наконец, провел совещание со своими ближайшими сотрудниками, чтобы как-то структурировать обсуждение и выработать политический курс по этому вопросу. На совещании Горбачев признал, что объединение Германии неизбежно, что переговоры об объединении Германии будут вестись по формуле «4 + 2» – четыре державы-победительницы и два германских государства. Несмотря ни на что, генсек все еще надеялся, что социалистическая ГДР сохранится хотя бы на некоторое время. Говорят, Горбачев пришел к такому заключению, прислушиваясь к ложным советам некоторых экспертов, отражавших мнение тех западногерманских социал-демократов, кто не верил в быстрое исчезновение Восточной Германии. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что другие, включая не только «просвещенных» международников, но и руководителя КГБ Крючкова, предупреждали Горбачева о том, что ГДР не сможет долго продержаться, учитывая революционный хаос, экономический развал, открытые границы и близость ФРГ. В последующем советский руководитель согласился с западными партнерами, что процесс воссоединения мало зависит от великих держав и «обе Германии» сами будут решать его между собой. Без видимого сопротивления Горбачев согласился на то, что переговоры «4 + 2» превратились в переговоры «2 + 4», то есть фактически процесс воссоединения был отдан в руки канцлера ФРГ Гельмута Коля[1230].

В конце мая 1990 года, во время советско-американского саммита в Вашингтоне, Горбачев устно признал, что немецкий народ имеет не только право объединиться в едином государстве, но и может выбирать, в какой альянс вступать. Это было давно ожидаемое Бушем и Колем признание советским лидером новой геополитической реальности. И лишь в июле 1990 года на северокавказском курорте Архыз в Ставрополье советский лидер внял совету Черняева и решил оживить «дух Рапалло», приняв блицмеры, чтобы жизненные интересы СССР не были полностью отданы на усмотрение Вашингтона. На встрече «один на один» в Москве Горбачев предложил Колю заключить двухсторонний «большой договор», где были бы разрешены к обоюдному согласию взаимные претензии и удовлетворены советские экономические интересы и интересы безопасности. К этому времени Горбачеву почти не с чем было идти на переговоры. Оставался последний козырь, а именно присутствие советских войск на немецкой земле. Но этот козырь был весьма ослаблен тем, что у советского лидера не было ни малейшего желания использовать силу, а также не было средств продолжать содержать советскую военную группировку в Восточной Германии. К этому моменту СССР, в результате катастрофических внутренних реформ, стал некредитоспособен и на грани превращения в международного банкрота. Коль прекрасно это знал. Западные немцы выделили