Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем Страница 16

href="ch2-248.xhtml#id1365">[248]. Угрозы не помогали. Когда заканчивались деньги, Джойс просил у директора школы выдать ему аванс в счет жалованья[249]. Он пил, чтобы облегчить бремя отцовства, расходы на выпивку увеличивали это бремя, отчего он пил еще больше. Однажды ночью, когда Джойс явился домой вдрызг пьяным, потратив деньги, которые еще не заработал, Стэнни его поколотил. Франчини слышал из его комнаты ужасные звуки. Не внимая возражениям жены, он встал с постели и предупредил Стэнни: «Это не поможет»[250].

Джойс преподавал английский, заставляя своих учеников произносить и записывать выразительные и самобытные пассажи:

Ирландия – великая страна. Ее называют Изумрудным островом. Правительство метрополии много веков держало ее за горло и превратило в призрак. Теперь это вересковая грядка. Ее засеяли голодом, сифилисом, предрассудками и алкоголизмом. Из этого проклюнулись пуритане, иезуиты и религиозные фанатики.

Порой, как и с эпифаниями, бытовые наблюдения выливались в глубокие мысли:

Налоговый инспектор – идиот, он страшно меня раздражает. Он завалил мой письменный стол листочками с надписью: «Предупреждение», «Предупреждение», «Предупреждение». Я ему сказал, что, если он не перестанет, я его пошлю к е…ной матери, то есть к этому мошеннику, его начальнику. На данный момент мошенник – венское правительство. Завтра, возможно, будет римское. Но везде, и в Вене, и в Риме, и в Лондоне, для меня правители все одно – пираты[251].

Ученики, при всей их озадаченности, крепко запомнили слово «мошенник».

Мошенниками и пиратами Джойс величал правительства потому, что их авторитет не подлежал обсуждению. Быть гражданином – значит быть слугой государства, а в этом Джойс видел оскорбление своей индивидуальности, то есть того, что и делало его художником. «Non serviam» – таково кредо Стивена Дедала, начинающего художника из «Портрета», причем оно относится одновременно и к политике, и к творчеству: «Я не буду служить тому, во что я больше не верю, будь то моя семья, мое отечество, моя церковь»[252].

Индивидуализм Джойса отчасти зиждился на анархизме. В Триесте он покупал книги об анархии и уже в 1907 году стал говорить о себе как об анархисте, хотя и был скорее «философским», чем политическим анархистом, – а желудок его, по его собственному утверждению, оставался неисправимым капиталистом[253]. Интерес к анархизму проистекал из убеждения, что любая власть – хоть государственная, хоть церковная – сводится к подчинению без согласия. Править – значит нарушать суверенитет личности.

Для нас анархисты ассоциируются с хаосом и бомбометанием, но пыл их проистекал из жестко логической посылки: если согласие не добровольно, это принуждение. Если вы не дали осознанного согласия подчиняться кому-то, он ваш хозяин. Поскольку власть государства обязательна, оно вас подавляет. Свергнуть монархию и создать демократию – значит сменить тиранию короля на тиранию большинства, и если вы относитесь к меньшинству, то даже не заметите разницы. Анархисты не усматривали разницы между ограниченной и абсолютной властью. Что бы там ни навязывали по закону – светофор или тайную полицию – права личности нарушались в любом случае.

Для анархистов-философов, таких как Джойс, отрицание власти означало отрицание всей концептуальной категории, к которой относится понятие «власть»: и абстракций, и фундаментальных представлений. Анархисты считали, что государство и церковь основаны на фантомных концепциях (таких как легитимность и нравственное обязательство), которые замаскированы под фундаментальные истины, тогда как на деле оказываются выдумками, с помощью которых тираны куют свою власть. Соответственно, философское ядро анархизма – это скептическое отношение к якобы самоочевидным концепциям, которые держат людей в подчинении. Речь шла об убежденности в том, что масштабные концепты – будь то долг, право или Бог, дом, отечество или церковь – способны порабощать.

Анархизм возник как реакция на стремительное развитие современного государства, а если точнее, на развитие одной из главных придумок XIX века – полиции. Когда в 1829 году британский парламент создал лондонскую полицию, он изобрел форму государственной власти, рассеянную по всему городу. Через десять лет парламент дал полиции право арестовывать праздношатающихся, «буйных» пьянчуг и любых нарушителей порядка, имя и место жительства которых невозможно было установить[254]. Тем же законом были запрещены петушиные бои и стрельба из огнестрельного оружия в радиусе 300 ярдов от жилых домов. Он же запрещал «безрассудную» езду, запрещал бесцельно звонить в двери и беспокоить граждан запуском воздушных змеев. Запрещал продажу и распространение «безнравственных, непотребных и непристойных»[255] книг – и постепенно законы делались только строже. К 1878 году британское правительство приняло свыше 100 законов, расширяющих полномочия полиции[256], и в этом смысле Британия подавала пример остальному миру.

Для людей, с подозрением относившихся к государственной власти, это законотворчество было самовоспроизводящимся процессом: чем больше указов, тем больше преступников, а значит, тем сильнее потребность в полиции и в разрастающейся государственной машине. Профессионализация силовых структур придала патрульным сходство с рядовыми служаками все более централизованного аппарата, состоявшего из сыщиков, тюремщиков и бюрократов, которые видели в государственной власти гарантию своего трудоустройства. Для художников вроде Джойса, считавших свободу выражения своим священным правом, цензура воплощала в себе тиранию государственной власти, ибо государство не только запрещало непристойности, но еще и решало, что к ним относится. В отличие от огнестрельного оружия и воздушных змеев, нарушения этого закона были произвольны – ибо любые законодательные ограничения по действиям правительства вводило само же правительство, и тот факт, что цензура действовала так, будто непристойность – это вещь самоочевидная, лишь усиливал степень этого произвола. Опубликовать безосновательно непристойный текст, полностью отрицая, что «непристойность» – это юридический термин, – значило обнажить и отвергнуть произвольность оснований всей государственной власти. То была одна из форм литературной анархии.

Триест оказался благодатной почвой для анархистских идей. Население, по преимуществу итальянцы, уже сотни лет находилось под австрийским правлением, однако после объединения Италии в 1861 году жители-итальянцы стали требовать включения города в новое государство, а кроме того, раскол между итальянцами и австрийцами стал заметнее, когда выросло благосостояние города. Итальянцам не нравилось онемечивание Триеста – тут немецкое название улицы, там австрийский памятник. Все политические сливки и административные привилегии доставались австрийцам. Когда в 1904 году в юридической школе Триеста случилась потасовка между немецкими и итальянскими студентами, все 137 арестованных оказались итальянцами[257]. Вне зависимости от того, кто был во власти, итальянцы или австрийцы, часть города все равно находилась под враждебным управлением. Быть ирландцем в Триесте – значило наблюдать проблемы собственной страны, преломленные через призму другой империи. Уехав с родины, Джойс увидел за местными проблемами глобальные принципы, увидел противостояние двух сообществ – итальянцев и австрийцев, национализма и империи. Масштабные концепты придавливали индивидуальность.

Италия объявила войну Австрийской империи в мае 1915 года. К июню число пароходов и парусных судов в Гранд-канале значительно уменьшилось. Торговля во время войны сильно просела, а в Адриатике поставили