Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич Страница 123

К таким выводам Большакова привёл случайно услышанный разговор двух военнослужащих. Степанова, окончившего ленинградскую Высшую автоброневую школу и проходившего службу в Монголии, и Новикова, бывшего полковника, начальника штаба Мурманской железной дороги.

Степанов якобы сказал: «Среди нас, военных, большой популярностью пользуется переворот, совершённый Пилсудским». А Новиков добавил: «Но главе переворота должен стать авторитетный человек… Из числа оппозиции все крупные личности также пойдут на военный переворот». Однако добавил: «Это может случиться только во время войны»[465].

Свою лепту в разоблачение идейных противников внёс и Бухарин, заговорив о возможности возникновения некой «третьей силы». «Мы проводим сейчас сокращение государственного аппарата… При проведении этой меры образуются значительные кадры квалифицированных интеллигентских сил, которые никоим образом нельзя привлечь на свою сторону выбрасыванием на улицу. Именно эти элементы и могут служить кадровым составом для всяких антисоветских группировок». И развил мысль: «Был вскрыт целый ряд организаций и группировок, в особенности среди молодёжи, полуинтеллигентских мелкобуржуазных слоёв, которые уже оформились, создали свои ячейки, раскинули сеть организаций»[466].

Лидеры оппозиции не безмолвствовали, пытались возражать, но не по существу предъявленных обвинений.

Зиновьев для начала задался вопросом: «Что сделал этот (Менжинского. — Ю.Ж.) доклад? Он доказал, что никакого заговора нет. И что, во всяком случае, как и следовало ожидать, ни один из оппозиционеров к нему отношения не имеет». А вслед за тем перешёл в наступление. Занялся перечислением «ошибок, наделанных сталинским руководством за эти два года, строго придерживаясь содержания „Платформы”, сосредоточившись исключительно на политических проблемах.

«В области международной, — начал обвинение Зиновьев, пассив Сталина: 1) проигрыш китайской революции; 2) позорное банкротство политики блока с предателями из Генсовета; 3) ускорение разрыва Англии с СССР; 4) полуразрыв с Францией; 5) шаг на пути к признанию довоенных долгов; 6) начало раскола Коминтерна; 7) передача ряда компартий в руки правых».

«В области внутренней политики, — продолжил Зиновьев, пассив Сталина: 1) задержка в улучшении положения рабочих; 2) известный холодок в рабочем классе к нынешней политике ЦК; 3) рост кулака; 4) ухудшение настроений в деревне, в частности, рост агитации за Крестьянский союз; 5) неудача кампании по снижению цен; 6) рост безработицы; 7) некоторое обострение продовольственного вопроса; 8) рост не только экономической, но и политической силы новой буржуазии — нэпмана, кулака, бюрократа».

«В области внутрипартийной, — добавил Зиновьев, — пассив Сталина: партия продвинулась вплотную к опасности раскола».

Вслед за тем Зиновьев попытался оправдать действия оппозиции, навязанные ей. «Поймите же, — сказал он, — При нынешнем положении вещей нет других средств бороться за линию Ленина, за выправление классовой линии партии, против нарушения дисциплины Сталиным кроме тех средств, к которым мы прибегаем».

И тут же, как обычно, Зиновьев заявил о готовности к сотрудничеству с большинством. Но весьма самонадеянно: «Мы хотим совместной работы… Мы вовсе не думаем, что весь нынешний аппарат негоден. Мы вовсе не хотим, чтобы после нашей победы Сталин пошёл бы в лес, а Бухарин завёл нелегальный ротатор. Уроки последних лет ни для кого не прошли задаром. Мы не требуем ничего чрезмерного. Мы требуем честного созыва XV съезда. Мы требуем, чтобы он не превращался во всероссийское верхушечное собрание ответработников»[467].

Тот же вызов (а может, последнее слово идущего на эшафот?) прозвучал и в выступлении Троцкого. Он не стал повторять уже данные Зиновьевым аргументы в защиту оппозиции, только добавил: «В нашей июльской декларации прошлого года мы с полной точностью предсказали все этапы, через которые пройдёт разрушение ленинского руководства партии и временная замена его сталинским. Я говорю о временной замене, ибо, чем больше руководящая группа одерживает побед, тем больше она слабеет.

Июльское предвидение прошлого года мы теперь можем дополнить следующим заключительным выводом. Нынешняя организационная победа Сталина предготовляет его политическое крушение. Оно совершенно неизбежно и — в соответствии со сталинским режимом — наступит сразу. Основная задача оппозиции состоит в том, чтобы последствия гибельной политики нынешнего руководства нанесли как можно меньший урон партии и её связки с массами».

И с вызовом, бравируя своей смелостью, Троцкий продолжил: «Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, уже не просто личные качества. Они стали качеством правящей фракции, её политики, её режима. Дело идёт не о внешних приёмах. Основная черта нынешнего курса в том, что он верит во всемогущество насилия даже по отношению к собственной партии»[468].

Трудно сказать, как бы дело пошло далее. Может быть, как и 9 августа, после речи Сталина, защищавшего тогда Троцкого и Зиновьева, все члены ЦК и ЦКК поспешно забыли бы о своих кровожадных намерениях и вновь оставили бы обоих лидеров оппозиции в составе ЦК. Может быть, может быть… Только на этот раз Сталин поступил иначе, нежели два с половиной месяца назад.

«Прежде всего, — начал он речь, — о личном моменте. Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил… Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции. Надуть его, пожалуй, не так-то легко, и вот они направляют удар прежде всего против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье…»

Потом генсек перешёл к разбору собственно критики в свой адрес и адрес ЦК.

«Почему ЦК не напечатал известную „Платформу” оппозиции?.. В резолюции X съезда „О единстве”, написанной рукой Ленина, говорится, что „съезд предписывает немедленно распустить все без изъятия образовавшиеся на той или иной платформе группы", что „неисполнение этого постановления съезда должно вести за собой безусловное и немедленное исключение из партии”…

А что бы было, если бы ЦК и ЦКК напечатали „Платформу" оппозиции? Можно ли было это назвать роспуском всех без изъятия образовавшихся на той или иной платформе групп? Ясно, что нет».

Затронул Сталин и вопрос о «третьей силе», поднятый Бухариным.

«Оппозиция уверяет всех и всякого, пояснил генсек, — что дело о белогвардейцах, связанных так или иначе с союзниками оппозиции (выделено мной. — Ю.Ж.) вроде Щербакова, Тверского и других есть выдумка… Сообщение товарища Менжинского с показаниями арестованных не оставляет никакого сомнения в том, что одна часть работников нелегальной антипартийной типографии троцкистов связана, безусловно связана с контрреволюционными элементами из белогвардейцев».

Наконец, генсек перешёл к основному.

«Обвиняли ли мы кого-либо или обвиняем ли мы теперь оппозицию в устройстве военного заговора? Конечно, нет… В чём же мы обвиняли в таком случае и продолжаем обвинять оппозицию?

В том, во-первых, что оппозиция, ведя раскольническую политику, организовала антипартийную нелегальную типографию. В том, во-вторых, что для организации этой типографии оппозиция вошла в блок с буржуазными интеллигентами, часть которых оказалась в прямой связи с контрреволюционными заговорщиками. В том, в-третьих, что, привлекая к себе буржуазных интеллигентов и конспирируя с ними против партии, оппозиция оказалась помимо своей воли, помимо своего желания в окружении так называемой третьей силы.

У оппозиции оказалось гораздо больше доверия к этим буржуазным интеллигентам, чем к своей собственной партии. Иначе она бы не требовала освобождения всех арестованных в связи с нелегальной типографией вплоть до Щербакова, Тверского, Большакова и других, оказавшихся замешанными в связях с контрреволюционными элементами».