Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем Страница 105

Кэнби не был сторонником литературного модернизма и входил в число немногочисленных известных американских критиков, которые все еще считали, что «пуританская цензура»[1898] – это хорошо. В 1920-е Кэнби писал, что «одержимость невоздержанным и извращенным сексом»[1899] лишает «Улисса» связности. В другой статье он отмечал: то, что Джойс сумел дописать книгу, – один из немногочисленных неоспоримых признаков его вменяемости. Впрочем, Кэнби, как и многие другие, успел поменять свое мнение о романе Джойса. И он, и Меррилл независимо друг от друга заявили, что «Улисс» далеко не первым делом воздействует на сексуальные чувства, скорее это роман «некоторым образом трагический», а также «проникновенный комментарий к внутренней жизни мужчин и женщин»[1900].

В восемь утра в День благодарения, за бритьем, судья Вулси все обдумывал дело «Улисса». В действиях его имелась толика тщеславия[1901]. Уподобившись манере Джойса, он написал полный текст решения, а потом принялся вносить в него бесконечные поправки[1902]. Когда начал набрасывать вердикт по делу «Улисса», речь уже шла о попытке основать собственную правовую традицию. Вулси не собирался цитировать данное судьей Хэндом определение непристойности (два судьи не ладили[1903]), а на ряд других решений ссылался лишь мимоходом. «Практика, которая легла в основу этого дела, – писал Вулси в обзоре, – базируется на моих выводах, вынесенных в деле "США против книги под названием "Контрацепция"». В решении Вулси касательно «Контрацепции» сказано, что справочник по контролю рождаемости доктора Стоупс «не подпадает под понятия о непристойности и безнравственности, изложенные мною в деле "США против непристойной книги под названием «Супружеская любовь»"». В этом и был весь Вулси.

Многочисленные часы в квартире судьи Вулси на Лексингтон-авеню (настенные хронометры и настоящие монументы высотой три метра из красного дерева) каждый час с непогрешимой точностью отбивали время. Ковры и драпировки – их в боковом дуплексе было много – смягчали бой часов, еще сильнее его приглушала дверь в ванную комнату[1904]. Взглянув в зеркало на лицо, покрытое мыльной пеной, Вулси увидел отражение чистого синего неба. Он часто вспоминал один скучный День благодарения в Нью-Гэмпшире, несколько десятилетий назад[1905]. В тот день он из-за дождя застрял в доме у приятеля, и после ужина они отправились обследовать чердак. Среди коробок, где между смятыми газетами лежало всякое старье, он обнаружил старинную поэтическую антологию. Стал ее перелистывать и наткнулся на одну строфу из стихотворения XVIII века[1906] – она так его зацепила, что он набросал парафраз: «Боюсь, сэр, вы можете счесть мои слова лишенными девичьей скромности, но законы природы предназначили нас для любви, пусть даже законы добродетели зачастую велят это скрывать».

Вулси представил себе, как героиня стихотворения борется с законами добродетели, придуманными отнюдь не ею, против обычаев, сила которых прежде всего проистекает из привычки. Для Вулси эти строки стали откровением касательно закона как такового, прозрением, которое он повторял себе многие годы, прозрением, сила которого заключалась, в частности, в том, что он выудил его с чердака: закон на деле не более чем набор правил, которым противостоят нетленные законы природы, и правила нужно менять, иначе они утратят силу. Возможно, менять правила могут одни только откровенные и нескромные женщины. Судья соскреб с лица отнюдь не девичью щетину и перевел взгляд с перемазанной пеной бритвы на синее небо. Целый калейдоскоп ощущений.

Судья Вулси поспешил за письменный стол, схватил перо и, не выпуская мыльной бритвы из левой руки, принялся писать решение[1907].

Джойс попытался – на мой взгляд, на диво успешно – показать, что ширма сознания, на которой постоянно сменяется калейдоскоп впечатлений, отображает в себе, подобно пластичному палимпсесту, не только то, что находится в фокусе внимания каждого человека, наблюдающего, что происходит вокруг него на самом деле, но еще и теневую зону с остатками былых впечатлений, как недавних, так и извлеченных через ассоциации из области подсознательного.

В основе этого решения лежала откровенность Джойса. Судья Вулси вгляделся в текст и представил себе Джеймса Джойса, подслеповатого художника[1908], которого природа понуждает говорить все, и все, включая сюда и благопристойность, суть лишь инструменты его замысла. Джойс подвергался гонениям и кривотолкам, писал Вулси, потому что «сохранял верность своему стилю»[1909] и «честно пытался сполна выразить то, о чем думают его персонажи», не заботясь о последствиях. Среди мыслей этих были и эротические, однако, отмечал Вулси, «нельзя забывать, что место действия – кельтский мир, а время действия – весна».

Вулси не только легализовал книгу Джойса. Он стал ее адвокатом. «"Улисс" – непревзойденный шедевр, если говорить о том, каких успехов удалось добиться в достижении столь сложной цели, как та, которую Джойс перед собой поставил». Вулси оценил весомость аргументации Сэма Коулмана – прежде чем полностью ее отвергнуть.

Многие части книги показались мне омерзительными, однако хотя в ней имеется, о чем я уже говорил выше, множество слов, которые принято считать похабными, я нигде не обнаружил в ней похабства ради похабства. Каждое слово этой книги вписывается, точно фрагмент мозаики, в детали картины, которую Джойс пытается сложить для своих читателей… и когда столь тонкий художник слова, каким, несомненно, является Джойс, пытается правдиво изобразить нижние слои среднего класса одного из городов Европы, так ли уж необходимо запрещать американским гражданам смотреть на эту картину на законных основаниях?

«А значит, – заключил Вулси, – "Улисс" может быть допущен в Соединенные Штаты».

Ключевая фраза содержится в заглавии решения: «Требование властей об изъятии и уничтожении отклонено» – и она далеко не полностью отражает то, сколь блистательно успешной оказалась аргументация Эрнста. Теперь законодательная защита литературных достоинств не просто была возможной. Она стала обязательной.

Журнал Time провозгласил решение Вулси «историческим в силу его авторитетности, красноречивости, влияния на будущее американского книгоиздания». Когда книгу опубликовали, портрет Джойса появился на обложке журнала, писатель был изображен с повязкой на глазу[1910].

Те, кто наблюдает за небом над Америкой, не заметили вчера ни кометы, ни иных небесных знамений. Из окон на Манхэттене, на Бродвее не сыпались конфетти, на ступенях городской ратуши не толпились представители комитетов. <…> Но множество граждан, пристально следящих за изменениями действительности, знают, что вчерашний день стал очередной вехой в истории литературы. На этой неделе многострадальный путешественник, всемирно