О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 99

Он, будучи на многое горазд,

не сотворит — по Пармениду — дважды

сей жар в крови, ширококостный хруст,

чтоб пломбы в пасти плавились от жажды

коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст! (И. Бродский)[1026]

Одним словом,

THERE PERISH’D GRESHENKA, MY SWEET LOVE

THERE DIED…

* * *

Коллега, с которым я поделился черновым вариантом этой заметки-новеллы, упрекнул меня в том, что я чересчур много внимания уделяю в ней третьесортному (он употребил более сильное слово) чтиву, которое я таким образом, хоть и против моей воли, но рекламирую. Да, грешен. Но ведь судьба шаловливой (пародийной, по мнению Строганова) «Черной шали» теснейшим образом связана с низовой, сенсационной и массовой культурой. Более того, черт меня подери, но все-таки скажу, что наша сладострастная до мельчайших деталей, нарциссичная, склонная к преувеличениям и мелодраматическим взвизгам, но все равно магически притягательная пушкинистика может быть уподоблена той самой непостоянной Грешенке (неженке, трещинке, беженке, брошенке и вишенке), которая вышла из чернильницы благочестивого англичанина с подходящей для переимчивого переводчика-экспериментатора фамилией Borrow.

Приложение

Запросили ChatGPT, как ИИ видется образ Greshenka на основании перевода Дж. Борро. Вот так:

22. О ЧЕМ ПОЮТ КАБИАСЫ

(Научно-демонологическая сказка с картинками)[1027]

Ездок оробелый не скачет, летит…

В. А. Жуковский. Лесной царь

Большеголовый, студенистый,

Мне засмеялся — Хобиас!

Зинаида Гиппиус

История восприятия и изображения сверхъестественных персонажей в русской (и особенно в советской) литературе еще не написана, о чем персонажи эти, насколько нам известно из надежных источников, крайне сожалеют. Предлагаемая заключительная глава (или, если хотите, научная сказка с картинками) представляет собой скромный шаг в этом историко-гуманитарном направлении. Меня здесь будут интересовать трансформация и последовательная анимизация (в прямом, как увидит читатель, смысле этого слова) одного из странных и уютно-жутких фантомов культурного воображения модернистской эпохи в реалистической литературе и быте советской России.

Махонькие

В сентябре 1961 года в журнале «Знамя» вышел замечательный «мистический» (точнее, пантеистический) рассказ Юрия Казакова под экзотическим названием «Кабиасы». Сюжет его прост и внешне напоминает чеховскую историю вроде бунинской — ироничную, с подводным лирическим течением и деревенским пейзажем.

Совсем молоденький заведующий колхозным клубом Жуков, выпив в гостях кислого квасу, отправляется пешком в дальний путь домой. По дороге он встречает суеверного странненького сторожа Матвея, который рассказывает ему о каких-то «черных» и «с зеленцой» кабиасах, захаживающих к нему в сад по ночам: «…выйдут, значит, из теми один за однем, под яблоней соберутся, суршат[1028], махонькие такие, станут так вот рядком… <…> и песни заиграют». «Да у тебя не похуже, чем у нас в клубе, — иронизирует Жуков, — самодеятельность! Какие песни-то?» «А так, разные… — отвечает сторож. — Другой раз дюже жалостно. А потом и говорят: „Матвей, а Матвей! Подь сюды! Подь сюды!“» «А ты?» «А я им: „ах вы, под такую мать!.. Брысь отседа!“» (с. 114). Чтобы разогнать эту нечисть, сторож (отметим его говорящее в этом «экзорцистском» контексте имя: «И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней» [Mф 8: 31]) ночами палит в них из ружья «наговоренными» патронами с нарисованными на пыжах чернильными крестиками.

Жуков отчитывает суеверного старика и сетует на то, что плохо еще у них в колхозе действует атеистическая пропаганда. Между тем с наступлением сумерек просвещенный молодой человек начинает испытывать непонятное волнение, переходящее в страх, а затем, когда он входит в темный лес, в панический ужас. Ему кажется, что жуткие кабиасы, о которых говорил сторож, совсем рядом: «…что-то с топотом побежало в поле с задушенным однообразным криком: „О!.. О!.. О!..“ — все дальше и глуше. Волосы у Жукова поднялись» (с. 116). Его пугают лесная тьма, шорохи, гуканье совы, беспокойные крики ночных существ. Наконец, подобно героям «Лесного царя», пушкинских «Бесов» и гоголевского «Вия», — произведениям, находящимся, как мы полагаем, в литературной подкорке этого балладно-романтического по своему духу рассказа, — Жуков встречается лицом к лицу с самой нечистью:

…впереди и немного слева, перейдя из лесу через дорогу, стояли и ждали его кабиасы. Маленькие были они, как и говорил Матвей. Один из них тотчас хихикнул, другой жалобно, как давеча за сараем, простонал: «О-о… О-о…», — а третий крикнул перепелиным победным голосом: «Подь сюды! Подь сюды!» Жуков стиснул зубы[1029] и помертвел. Он и перекреститься не мог, рука не поднималась.

— А-а-а!.. — заорал он на весь лес и вдруг понял, что это елочки. Весь дрожа, как собака перед стойкой, сделал он к ним шаг и еще шаг… За елочками что-то зашуршало и покатилось с беспокойным криком в поле.

«Ну! — подумал он жутко. — Пропал!» — и ударился по дороге. Воздух загудел у него в ушах, а в кустах по сторонам что-то ломилось, сопело, дышало ему в спину холодом (с. 116).

Напуганный атеист, «повизгивая от страха» и не оглядываясь, бежит по дороге «крупной рысью, прижимая локти к бокам, как бегун». Ему кажется, что спасение близко, но тут он сталкивается с новым видением — «на этот раз ни деревом, ни птицей, как он уже привык», а чем-то живым, «что подвигалось ему наперерез по меже» и не было похоже «ни на человека, ни на корову, ни на лошадь, а имело вид неопределенный» (с. 117). Это мягко подпрыгивавшее и слабо постукивавшее по дороге видение (вроде Всадника без головы, гнавшегося за незадачливым суеверным учителем Икабодом Крейном из романтического рассказа Вашингтона Ирвинга), оказалось ехавшим на велосипеде знакомцем Жукова из райкома комсомола Поповым (обратим внимание на ироническое использование этой фамилии в контексте рассказа). Попов «спасает» трясущегося от ужаса Жукова и отвозит его домой. В финале молодой человек неожиданно переживает откровение, переводящее его суеверные впечатления на новый, пантеистический, как мы сказали раньше, уровень:

Он засыпал почти, когда все в нем вдруг повернулось, и он, будто сверху, с горы, увидел ночные поля, пустынное озеро, темные ряды опорных мачт с воздетыми руками, одинокий костер, и услышал жизнь, наполнявшую эти огромные пространства в глухой ночной час.

Он стал переживать заново весь свой путь, всю дорогу, но теперь со счастьем, с горячим чувством к ночи, к звездам, к запахам, к шорохам и крикам птиц (с. 118).