О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 85

В ком рог охотничий рождал безумье,

Для тех, кому блаженны паруса,

Несущие в неведомые воды,

Не знаю я, Валгалла или Рай,

Но есть, но есть высокая обитель!

Я знаю — отдыхаешь Ты сейчас,

Ты не снимал ни разу в жизни латы.

А мне скучней и тяжелей сейчас.

Я вижу легкою броней небесной

Оделся Ты и в светлые крыла,

И огневым мечом Ты опоясан[816].

Эти героико-мемориальные мотивы Багрицкий подхватывает в «Сказании о море, матросах и Летучем Голландце». Так, введенную в эпиграфе к поэме тему вечности природы и героев («вечны Óдин и ворон, — вечны море, скалы и птицы») он разворачивает в визионерские стихи о диком воинственном пире на северных небесах:

А над скалами, над птичьим пухом —

Северное небо, и как будто

В небе ничего не изменилось:

Тот же ворон на дубовом троне

Чистит клюв, и тот же волк поджарый[817]

Растянулся под столом, где чаши

Рыжим пивом налиты и грузно

В медные начищенные блюда

Вывалены туши вепрей. Вечен

Дикий пир. Надвинутые туго,

Жаркой медью полыхают шлемы,

Груди волосатые расперты

Легкими, в которых бродит воздух[818].

Погибшие викинги, напоминающие одесских матросов и биндюжников, собираются в этом загробном и заоблачном трактире:

И как медные и злые крабы,

Медленно ворочаясь и тяжко

Громыхая ржавыми щитами,

Вкруг стола, сколоченного грубо

Из досок сосновых, у кувшина

Крутогорлого они расселись —

Доблестные воины. И ночью

Слышатся их голоса и ругань,

Слышно, как от кулака крутого

Стонет стол и дребезжит посуда.

Поглядишь — и в облаках мигают

Суетливые зарницы, будто

Отблески от вычищенных шлемов,

Жарких броней и мечей широких…[819]

Иначе говоря, в своем бурном («южном») воображении, отталкивающемся от символистских, эгофутуристических и акмеистических толкований Валгаллы, Багрицкий обустраивает идеальную — героико-кабацкую — обитель для себя и своей поэзии.

Заоблачный кабак

Дальнейшее развитие северной темы в творчестве Багрицкого идет в этом же направлении, но прямые отсылки к скандинавской поэзии уходят в подтекст. Так, в апрельском номере «Нового мира» за 1928 год Багрицкий печатает странное стихотворение «Смерть. (Отрывок из драм. сцен „Трактир“)», наполненное аллюзиями на древнегерманскую и скандинавскую мифологию, противопоставленную здесь христианским верованиям:

Не мистика, а точное познание,

Грядущего, такое ж, как когда-то

Германцы видели в косматом небе,

Нависшем над языческою рощей,

Нам ближе, ощутимей и прекрасней,

Чем метафизика и чад свечей…

Нам с этой выдумкой земная радость

Покажется еще благословенней,

И запах мира мы вдохнуть сумеем

Еще сильнее, и биенье крови

Еще восторженнее ощутить.

………………………………………………….

Ты умираешь… Пылкая подушка

К щеке прижата, пальцы торопливо

Снуют по одеялу… А с высот

Спустилась лестница — и ты по ней

Взбегаешь, к тучам, к планетарной дрожи.

Конец дороге! Лестница в провал

Обрушилась. И перед нами враз

Раздергиваются облака, треща,

Как занавес из коленкора… Свет

От фонаря, прикрученного к двери,

Горячей пылью сыпанул в глаза.

И неуклюжей вывески квадрат

Певец разглядывает с любопытством.

Новый мир, открывшийся певцу, представляет собой таинственный трактир (скрещение державинского эпикурейства, тютчевского мотива пира всеблагих и блоковской темы эзотерического ресторана), напоминающий Валгаллу, где почившие воины-герои пьют пиво и едят свиное мясо:

Над ними буквы бросились вразлет:

«Заезжий двор: Спокойствие Сердец».

А поглядишь в откинутую дверь,

Губу закусишь, чтоб слюна вожжою

Не потекла, чтоб не сосал язык

Известкою и синькою по стенам.

Прошла побелка, осыпая снегом,

Пивные бочки, где бушует хмель,

Зажатый досками до судорог. Трещат

Ободья от напора. Только пальцем

Дотронешься до кляпа и взлетят

На воздух бочки, разлетаясь желчью,

Пернатой пеной, клочьями досок.

А посредине комнаты поставлен

Стол, будто слон. И ножки у стола

Слоновьи каменные. На столе ж

Кусками мрамора застыло сало…

Это видение материального до мозга костей пиршества избранников заставляет лирического героя вновь явственно почуять «свое незыблемое тяготенье к земле, к воде, к произрастанью злаков» и возродиться к новой жизни: «И кровь твоя соленая густая / Окрашенная силой и здоровьем / Стократ сильнее в жилах побежит»[820].

Осмелимся предположить, что сам «скандинавский» образ небесного кабака в «анархическом воображении» Багрицкого восходит к идеологическому источнику, близкому поэту, а именно к знаменитой антиклерикальной декларации Михаила Бакунина о том, что «церковь представляет для народа род небесного кабака, точно так же как кабак представляет нечто вроде церкви небесной на земле; как в церкви, так и в кабаке он забывает хоть на одну минуту свой голод, свой гнет, свое унижение, старается успокоить память о своей ежедневной беде — один в безумной вере, а другой в вине. Одно опьянение стоит другого»[821].

Добавим, что сатирический образ обетованного (посмертного) трактира Багрицкого перекликается с опубликованным в том же номере журнала описанием русской Валгаллы в романе Горького «Жизнь Клима Самгина». «Идем в Валгаллу, — говорит Климу его новый знакомец Робинзон, — так называю я „Волгу“, ибо кабак есть русская Валгалла, иде же упокояются наши герои, а также люди, изнуренные пагубными страстями»[822].

В конечном итоге тот литературный проект, который принято называть революционным неоромантизмом Багрицкого, является попыткой создания «кабацкого» материалистического (причудливая смесь анархизма с акмеизмом) символизма, в котором истинной Валгаллой является буйная героическая поззия.

Видение пионерки

Тема и образ вагнеровско-скандинавской Валгаллы, описанной в «Сказании о море, матросах и Летучем Голландце», преломляется в написанном десять лет спустя одном из самых известных произведений поэта, также открывающемся эпиграфом собственного сочинения — в «Смерти пионерки» (1932).

В статье c провокативным названием «Для кого умерла Валентина?» Олег Лекманов{5} и Михаил Свердлов рассматривают странную (и страшную) мифопоэтическую идеологию этого произведения[823]. В центре внимания исследователей оказывается галлюцинация умирающей от скарлатины («красной» болезни, в те годы особенно опасной для детей[824]) девочки, видящей в больничном окне во время грозы летящих юных героев:

От морей ревучих

Пасмурной страны

Наплывают тучи,

Ливнями полны.