Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 71

требованиям: хотя участники беспорядков – в большинстве своём магрибского и африканского происхождения, среди них можно заметить и азиатов, и “белых” французов; движение, которое нельзя назвать молодёжным, потому что большая часть молодёжи, в отличие от мая 1968‑го, протестов против трудовой реформы в 1994 году или недавнего движения лицеистов этой весной, себя с ним не ассоциирует; движение, лишённое классового духа и сознания, что свойственно плебейским восстаниям, размывающим установленные границы; движение «закономерного возмущения» постоянной бедностью и каждодневным унижением, но движение, не имеющее стратегии, склонное любоваться собой на экране телевизора, черпающее свои недолговечные силы в том, как его освещают средства массовой информации, и зависимое тем самым от самоцензуры, на которую идут выпуски новостей, чтобы не превращаться в телемарафон. Несмотря на это – движение скорее луддитское, чем блудливое, черпающее свои истоки в неподдельном отчаянии, но не дотягивающее до утопии, которую закрывают многоэтажки на горизонте. Движение, которое не могут понять социологи, журналисты и даже некоторые из революционеров, потому что оно не поддаётся готовым и проверенным теориям, которыми они привыкли объяснять общественные движения: ни социологический анализ, ни изучение его классового состава не помогают описать его специфику. Дело в том, что в этих беспорядках участвуют не поддающиеся классификации плебеи, протестующие массы, существование которых свелось к голой жизни. У них ещё не появилось другого языка, кроме того, который состоит из жестов разрушения.

Не нужно себя обманывать – в повседневной жизни многие из них отвратительны: некоторые отупели от религии, разум других помутился от свободы потребления; приверженцы мужских ценностей, чувствующие своё единство с сильными мира сего посредством идиотского культа спорта (иногда беспорядки прекращались на время трансляции футбольных матчей), часто мерзко себя ведущие по отношению к женщинам (отсутствие которых в рядах протестующих свидетельствует о недопустимо ограниченном характере беспорядков), – нет, им не быть нашими друзьями. Их бунт интереснее их самих. Даже в своих противоречиях они отражают мрачную и мстительную сторону слишком долго подавлявшегося общественного бессознательного, олицетворением которой раньше виделись «отбросы общества». Но чтобы не впасть в нищету с новой силой, им нужно будет сделать выводы из этого опыта и обрести ясность ума. Во-первых, они сами могли убедиться в авторитарном характере имамов и ислама, дополняющих, как и всякая религия, полицию; им ещё предстоит избавиться от пуританской и мачистской морали во всех её проявлениях, чтобы в будущем женщины активно присоединялись к ним на равных правах, как керосинщицы во времена Коммуны; им нужно также покончить и с бессмысленным соперничеством банд между собой, которое привязывает их к своей территории и лишает размаха наступательных действий; наконец, им стоит научиться выбирать для своих атак в большей степени политические цели.

В обществе, где потеряли свою силу все существовавшие ранее формы принадлежности и связанное с ними сознание, такие события свидетельствуют о стремительном и сметающем всё на своём пути возвращении социального вопроса, сначала в деструктивной форме, которую символизирует огонь – символ любого апокалипсиса. Конечно, в отличие от беспорядков в Лос-Анджелесе в 1965 и в 1992 годах, жители этих районов в массе своей не присоединились к протестующим, в отличие от мая 1968 года на баррикадах нет ни поэтического начала, ни интеллекта, и никакая спонтанная забастовка не соберётся им в поддержку. Но власть испугалась, и ей пришлось сбросить маски. Демократия, которой для того, чтобы противостоять малочисленному движению, пришлось воспользоваться старым колониальным законом, лишь обнаруживает свойственное ей лицемерие: полиция и раньше злоупотребляла своими полномочиями, но теперь чрезвычайное положение утверждает эти злоупотребления законодательно, и то, что раньше называлось личной свободой, сейчас называется полицейским произволом. Как бы то ни было, то, что стало отчетливо видно в свете вспышек аварийных огней, которые зажглись этими ноябрьскими ночами, – это возвращение, казалось, утраченной способности причинять власти беспокойство, даже когда её силам, разбросанным по всей территории, постоянно навязывает бой кучка отщепенцев. Можно лишь вообразить себе силу восстания, которое охватило бы не только жителей гетто, но и всё стремительно нищающее население и которое пошло бы гражданской войной против самих органов государства и капитала. За недавними кострами, которые выставляются отражением настоящего кошмара, пора бы снова проступить чётким очертаниям утопической мечты.

Париж, 30 ноября 2005

Парижская группа сюрреалистического движения

Самозванства нового Лоренцо

Первый залп против саатчификации искусства

Если настоящая выставка «Торжество живописи» что‑то и доказывает, то не триумфальное возвращение живописи, не то, что её слишком много или что она «умерла», а скорее то, что её организатор, хозяин галереи и владелец выставляемых работ, Чарльз Саатчи1, меняет свои «пристрастия» в мире искусства с такой же лёгкостью, что и собственные носки.

Саатчи лукавит, когда заявляет, что он коллекционер искусства. На самом деле он прозорливый дилер, воздвигнувший себя в мире искусства до высот, обеспечивающих ему значительное влияние. Бóльшая часть его «коллекции» хранится на складе. Часто приобретённые оптом, эти произведения призваны приносить не удовольствие, а прибыль. Он использует своё состояние для манипуляций модным вкусом – и так становится авторитетом. Он может вершить судьбами художников и часто это делает. Если бы он был честным дилером, он бы по крайней мере так себя и выставлял, но он надевает маску и выдаёт себя за коллекционера и мецената.

Игра Молодых британских художников в плохих мальчиков (или девочек) была как раз таки позой и ничем, кроме позы, призванной «продать искусство» и сделать их знаменитыми. Теперь, когда их новизна поблекла, и он (вместе с публикой) к ней остыл, Саатчи может организовать выставку живописи как своевременное и столь необходимое возвращение к серьёзному искусству и традиционным ценностям.

Искусство, которое попадает в сети к Саатчи, теряет свой смысл и становится второстепенным. Что бы ни вкладывал художник в своё произведение при создании, его попадание в шестерёнки машины Саатчи лишает искусство значения, низводит его до уровня товара, рекламного материала, истинной целью которого является СЛАВА.

Нужно подчеркнуть, что мы здесь воздерживаемся от эстетических суждений: эти работы в разных отношениях и практически без разбора бывают хорошими, плохими и ужасными. Качество искусства остаётся для нас, как и, видимо, для Чарльза Саатчи, за скобками. Как следствие, становится неважным, хотел ли художник этим произведением искусства что‑то донести: сейчас оно может транслировать лишь деньги и славу. Жалкое и унылое, оно воплощает собой превращение искусства в спектакль, затуманивает, ослабляет и сглаживает все ценности. Всё, что находится в галерее Саатчи (как, впрочем, и самого Чарльза Саатчи) нужно немедленно предать огню. Такое зрелище было бы больше похоже на настоящее произведение искусства, чем всё, что