Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 63

потребностей, которые они нередко путают с выражениями собственного желания, считают, что они квиты с историей, предпочитая ей либеральные дары «постмодернистского» мира, где всё рано или поздно случается, хотя в нём нет ничего возможного, даже «прекрасного сегодня», которое транслируется лишь в записи, посредством молитвенного барабана, кредитной карты, экранов и кресел-каталок.

Либеральная экономика нашла способ улучшить свою рентабельность с помощью образов, в которых воображаемое оговаривает поэтические издержки и предвосхищает определённого рода «экономику дарения». Лишь нам под силу найти способы достичь её и сделать вывод о её возможностях. Метаморфическая онтология, положения которой лежат в основе любой метаморфозы: вопль перестал быть пронзительным, но всё равно ранит. Всякий расцвет, всякое рождение происходят лишь в пылу того, что, подобно энергии, освобождается и раскрывается навстречу жизни сиюминутной. Отношение к себе – лишь форма отношения к другому; каждое существо, каждый человек характеризует себя лишь в той мере, в которой он открывается иному во всех его проявлениях, поэтому любое политическое представительство, любое делегирование власти теряет свой смысл.

С каким миром мы собираемся иметь дело?

Даже если мы оказались бы на краю бескрайней вселенной или на границах гипотезы о её существовании, на что ещё была бы способна мысль, кроме того, чтобы и дальше изобретать жизнь в нас самих (ведь лишь она способна и дальше превращать мир в его красоты)?

После многовековых неудач спиритуализма, со времён первых тупиков на пути робкого и ограниченного материализма, собравшийся у того же концептуального верстака консилиум из сюрреалистической индукции и, среди прочего, текущего состояния дел в физике вновь предлагает, ни много ни мало, уже проверенные опоры диалектики, преодолевающей западные противопоставления материального и духовного.

Такие возможности делают необходимым тотальный пересмотр того, что нам известно, в первую очередь в области так называемых гуманитарных наук. Глубоким и максимально всесторонним изысканиям удастся отразить жизненный динамизм, от исследований патологии до поэтических преобразований, лишь рассматривая всё познаваемое сквозь призму императивов желания как объекта и субъекта своего становления.

Как и в прошлом, человек сейчас не может определить себя, лишь подновляя былые основы гуманизма.

От шума вокруг социального неравенства до проекций коллективных желаний, с таким рвением устремлённых к своему воплощению, всегда ли революционная идея во всём многообразии своих определений за последние двести лет совпадала с мифом, который она мечтала воплотить в своих последовательных проявлениях?

От «Эры Водолея» до «Конца истории» текущая инволюция сознания гасит любые устремления, как и любые попытки представить себе положительные радикальные сдвиги. Производству добавочного идеологического дискурса, «приверженного» тому, что считается действительностью, и никак её не меняющего, мы противопоставляем претворение в жизнь новых способов бытия и действия, закладывающих основы цивилизации, идущей навстречу неминуемым революционным взрывам. Их конкретные проявления предсказать сейчас невозможно, но во всём человеческом многообразии им придётся удовлетворить элементарные желания каждого.

Ни в нашем опыте, ни в традициях прошлого, анархистские идеи и понятия сообщества, как ни затмевали их тени исковерканного представления о социализме, ещё не разыграли свою карту вселенской гармонии. Когда поэтические поиски озаряют путь и планы революционного замысла, их вновь найденный, изобретённый язык, в том числе и в своих крайних проявлениях, формулируется так, чтобы жизнь, заключённая в их негодовании, приняла форму этого многосложного стихотворения, в котором между ними начинают протягиваться нити, составляющие ткань индивидуальных и коллективных отношений.

Сюрреалистическое становление революции требует, чтобы наши критические разработки отражали опыт иной жизни. Коллективная деятельность, не настаивающая на обобществлении мысли сейчас больше, чем когда‑либо, приведёт к тому, что знак окажется долговечнее означаемого1 и будет скован художественными и политическими клише.

Наша борьба от постоянной бдительности до предполагаемых ею действий состоит в том, чтобы под влиянием желания ощущать мгновения, которые, подобно аналогонам, преобразуют реальность в самых её чувствительных разломах, расширяют их и выявляют утопию, которая начиная со своих истоков усвоена в сюрреализме.

Непреходящее отвращение всемирной коллекции кровавых ошибок, скрытое или явное зрелище разложения целых сообществ, рассчитанное смакование картин ужаснейших массовых бедствий повсюду утверждают страх жизни, поддерживаемый заменителями, такими же мастурбаторными, как и труд, которого они стоили, повсюду отупляют даже самые проницательные умы, повсюду поддерживают иллюзию бессилия перед неизвестностью соотношений между совокупностью подавленных умонастроений и потенциалом всё ещё разрозненных восстаний, а из добродетелей призывают обращаться лишь к пессимизму, который окажется эффективен только в отдалённой перспективе. Огонь, который зажёгся на улицах Лос-Анджелеса2, восстание индейцев в Чьяпасе3, протест алжирских женщин4 против фундаментализма, мужество Таслимы Насрин5, противостоящей отвратительной фетве, напоминают нам о том, как мы распоряжаемся своей свободой для того, чтобы однажды неизбежное запечатлелось в разлетающемся.

От любви до поэзии, от поэзии до настоящей жизни, которая в том же порыве интегрирует их в повседневность, в том, что в них есть уникального и что – самого обычного, лежат ежедневные доказательства того, что мысль, побуждающая к действию, невозможна без действия, пробуждающего мысль.

Какой бы упорной ни была борьба, мы призываем использовать в ней все возможности человека.

Если нас чему‑то и научила история, которая ставит нас перед новым и неизведанным, перед внезапным призывом к воображению того непредвиденного, что есть в предсказуемом хаосе (и за которым следует вторжение событий, сопоставимых по размаху со всем человеческим приключением), так это задаваться вопросом о коллективной нравственной закалке, преодолевающей опасности и сети, цинично расставленные на её пути.

Жизненно важно не разделять поэтическую драму и драму революционную, чтобы все возможности оставались делом всех, оставались делом действующей страсти, которой одной под силу примирить человеческое сознание с жаждой жизни, достигаемой лишь в способности давать, не считая.

Октябрь 1994

Парижская группа сюрреалистического движения: Жан-Марк Баоле, Люк Барбаро, Жан-Кристоф Белотти, Анни Боннен, Венсан Бунур, Филипп Клерамбо, Орельен Доге, Габриэль Деркеворкян, Эммануэль Фене, Ги Жирар, Жан-Пьер Гийон, Мишель Лёкен, Михаэль Лёви, Мари-Доминик Массони, Тома Мордан, Доминик Поль, Александр Пьерпон, Оди Сабан, Бертран Шмитт, Даниэль Вассо, Мишель Зимбакка

С кулаками в дырявых карманах

12 апреля 1997 года со всех уголков Европы: с Полярного круга и из Сараево, из Марокко и Ирландии – безработные выступили маршем, чтобы встретиться 14 июня в Амстердаме и выразить во время проходящей там межправительственной европейской конференции своё негодование, возмущение и требование общественных перемен.

Эти марши бросают вызов капитализму, его политическому, экономическому и идеологическому могуществу. Если требования участников марша и кажутся на первый взгляд разными: одни говорят о праве на труд, другие настаивают на необходимости отмены наёмного труда – все они призывают к глобальному перераспределению материальных благ.

Первого мая должно произойти символическое упразднение