Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 53

Сюрреалистическая поэзия, перенимающая обличье всех тех проклятых и посвящённых, кто даже сегодня озаряет всё вокруг своим творчеством, – это один из способов получить «иероглифический код от мира». Но, как писал Новалис: «Неправильно, что у поэзии есть особое средство выражения, а поэты выделены в особую гильдию. Нет в ней ничего особенного. Это естественная деятельность человеческой души. <…> Поэзия – подлинное, абсолютно реальное, чем поэтичнее, тем реальнее». Мы настаиваем на том, что поэзия – вовсе не выражение неких внешних и ни с чем не соотносимых (иными словами, «объективных») порывов, как пытаются доказать нам бесчисленные полчища «буквочеев», а проявление активного сознания, которое вобрало в себя силы зарождающегося подсознания. Она становится инструментом по самой своей сути. Впрочем, мы не знаем никакого другого допустимого способа (коли уж нам приходится прямо расшифровывать все синонимы, имеющие отношение к поэзии) завладеть реальностью, продолжая волей-неволей барахтаться в её сетях: «Нет ничего столь же поэтического в самом что ни на есть подлинном смысле слова, как чувство, всепоглощающее чувство, что мы находимся в шаге от открытия» (Незвал).

Поэзия – это не познание в традиционном, общепринятом представлении. Это скорее метонимическое, магическое преобразование и метаморфоза; она выделяет в глубине подсознания нечто вроде психического катализатора, делающего всё сознание в целом ярче и насыщеннее. Мы разыскиваем все живые слова и образы, иррациональные ассоциации, то есть критическое и связующее колебание сознательных и подсознательных сил, при котором среди «всевозможных получаемых (поэтом) сырых эмоций время от времени взору предстаёт яркий алмаз невиданной чистоты и лучезарности. Словно вся жизнь сосредоточена в нескольких образах и в нескольких строках» (Реверди).

Если в то же время мы перешагнём через привычные границы, очерчивающие контуры рационального скепсиса, иными словами, если мы попытаемся скептично взглянуть непосредственно на основообразующие принципы, если наше сознание пройдёт сквозь пламя подобного двойного отрицания, то мы окажемся в парадоксальном плоском измерении, где нет места для отдельных категорий мыслей или чувств: поэзия – это функция грёзы, функция юмора и функция воображения. Это имманентное состояние сознания. И здесь мы неизбежно сталкиваемся с проблемой или вопросом межсубъектной коммуникации.

Смысл наших исканий не в том, чтобы дать исчерпывающее определение поэзии, а в том, чтобы найти для поэзии, выражающей конкретные психические свойства, такое место в иерархии мысли, откуда она укажет нам на все возможности открытого объединяющего сознания. Поскольку требования, обычно предъявляемые к форме, не затрагивают суть поэзии, она может показать себя как полностью автономная составляющая общего поля сознания.

«Только поэты способны пропустить языки пламени, что вырываются из‑под земли» (Мабиль).

Чем чаще мы говорим о поэтическом жанре, тем решительней его не приемлет наше творчество. Мы выступаем против специализации, потому что её последствия отрицательно влияют на аутентичность высказывания, на его точность. «Форма» не играет роли; значение и самостоятельную ценность придаёт поэзии лишь её критическая функция (обретённая не только через отрицание эстетических догм), которая неотвратимо направляет нас по пути воображения к универсальности высказывания. В процессе неизбежной метаморфозы этих форм подспудно обновляются и методы сюрреалистической деятельности, проистекающей из психического и физического действия поэта.

Сюрреалистическая поэзия – не просто отображение реальности. Нас занимает качественно более высокая, цельная концепция реальности. Ведь можно допустить, что один из способов достижения подобной целостности – это принцип имманентности, предполагаемый, но трудно находимый на универсальном горизонте воображения; принцип имманентности, который выводит людей из их герметичного внутреннего мира.

Уже давно не новость, что во внешней среде появляется всё больше ограничений в угоду растущей армии дипломированных профанов, которые прислуживают науке, искусству и бюрократическому аппарату и обращают любую попытку свободного человеческого самовыражения в нечто прямо противоположное, приковывая её к отчаянным экономическим условиям и самовоспроизводящимся моделям властных структур. Наше недоверие к этим разрушительным системам идёт от осознания того, что существуют творческие, созидательные силы, каковые, несмотря на истошный современный нигилизм, всё же стоит пересмотреть. А потому мы обращаемся к рычагам внутренней и внешней вселенной, чтобы проникнуть в истинную империю собственных возможностей, опираясь на те силы, которые, разумеется, впервые систематически изучил Фрейд и которые не допускают никакого конформизма. Стало быть, мы стараемся достичь тех ступеней, где мир желания отказывается смиряться с идиотскими маршами и лозунгами, сулящими прямую дорогу в рай.

В этой коллективной антологии мы хотели бы вновь подчеркнуть, что сюрреалистическая поэзия – это одно из выражений открытого и подвижного сознания. Лишь так она становится особой функцией реальности – функцией, к которой мы стремимся и которую создаём. Всё остальное уже позади.

Чехословацкая сюрреалистическая группа: Карол Барон, Франтишек Дрийе, Вратислав Эффенбергер, Йозеф Янда, Иржи Коубек, Альберт Маренчин, Эмила Медкова, Алена Надворникова, Иво Пурс, Мартин Штейскал, Людвик Шваб, Ева Шванкмайерова, Ян Шванкмайер

Мысль беспола, она не может размножаться

«Я отказываюсь вступать в армию женщин, воюющих исключительно из‑за биологической опасности. Мой неистовый индивидуализм прямо пропорционален всему, что способствует взаимозаменяемости существ».

Анни Лебрен, «Бросьте всё»

За всю историю у сюрреализма никогда не было недостатка в сторонних комментаторах. К сожалению, никто из них, как правило, не был способен на подлинную оценку движения с его внутренних позиций. Даже те критики, что встают на его защиту, как будто не могут совладать с теоретической сложностью сюрреализма в целом и предпочитают сосредоточиться на одном из аспектов, не затрагивая остальные. Из подавляющего большинства критических исследований более чем очевидно, что именно основные задачи сюрреализма представляют наибольшую трудность, причём в первую очередь для тех критиков, которые опрометчиво верят в существование некой «сюрреалистической эстетики». Этой ошибки наблюдения, проистекающей скорее из официальной академической процедуры, нежели из истинного понимания задач, не избежала и Уитни Чедвик, недавно попытавшаяся создать феминистскую версию упомянутой «эстетики». Удалось ли ей изображение такой эстетики – вопрос весьма спорный. Споров не вызывает лишь её творение – книга «Женщины-художники и сюрреализм», которая со всей очевидностью выявляет несостоятельность автора в предмете, явно не слишком для неё знакомом и – если учесть разбросанные по тексту множественные ошибки и необоснованные утверждения – мало её интересующем.

Так как Чедвик, по‑видимому, не способна придерживаться мало-мальски последовательной теории, то даже самому пытливому читателю сложно уловить её собственную позицию по любому вопросу. Кажется, мы не ошибёмся, сказав, что она полагает, будто в «общей