Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 43

оставшихся в прошлом проявлений воодушевления и мессианства, которые на первых порах были присущи сюрреализму. История свидетельствует, что эволюция происходит скачками; попытки вывести общие закономерности её траектории делают эту траекторию фиктивной. Вдохновляющая сила сюрреализма не может существовать вне сферы духа, вотчины меньшинства. Это, разумеется, не означает, что сюрреализм доступен лишь «аристократии духа», но задача состоит в том, чтобы понять диалектику происходящих в обществе процессов и природу отношений между личностью и коллективом. Необходимость преобразовать мир и изменить жизнь не перестанет манить сюрреализм, но активизируется такая идея лишь посредством отдельных личностей, которые в некотором смысле «возбуждают дух». Таким образом, сюрреализм влияет на эволюцию возможного, превосходя рациональное осмысление «объективной реальности», вотчину большинства. В сюрреалистическом революционном проекте это сознание меньшинства и сознание непрерывности придают особую специфику понятию критики, которая отличает её от научного и формалистского критицизма, даже если он противостоит надысторическому, инертному скептицизму и абстрактным формам революционного сознания, которые всячески обесцениваются. Если на каком‑то этапе своего развития сюрреализм вышел за пределы своих (пусть и предельно эластичных) возможностей, будь то в политике или эстетике, ему в этих случаях не удавалось избежать внутренних противоречий и инертности.

Этому ограничению области действия сюрреализма должен соответствовать пересмотр наших взглядов на социальные утопии в соответствии с тем духом, который заставил нас провозгласить необходимость нового мифа и постулировать её теоретически как суть всего сюрреалистического проекта. Ни в коей мере не отрицая поэтическую значимость утопий (например, тех, которые навеяны неприятием определённой социальной реальности, или фурьеристского толка, которые заключают в себе взрывной заряд иррационального), нам кажется опасным поддаваться тому обезоруживающему лиризму, который способен усыпить нашу бдительность. Нужно ещё раз подчеркнуть тот факт, что сюрреализм не может ни убаюкивать себя иллюзиями, ни довольствоваться сентиментальной приверженностью социальным утопиям, как если бы для того, чтобы заставить отступить трансгрессивные силы, являющиеся составной частью психики и неистовствующие в ужасах войны, садизме и мазохизме, человеку было бы достаточно дать небольшую радостную передышку, во время которой он чувствовал бы себя на время избавленным от социальных пут. Сегодня теоретики в области досуговой политики, находящиеся в плену этой иллюзии, разрабатывают концепции отдыха как элемента восстановления сил, а управленцы, в свою очередь, используют его как эффективный способ влияния на массы. Самый серьёзный недостаток этой концепции состоит в том, что она – как, впрочем, и любая утопия – не принимает в расчёт диалектические связи между рациональным и иррациональным. Она предоставляет иррациональному свободу действий только в рамках праздников, а всё остальное время, намного более долгое и важное, так как оно посвящено полезной деятельности, относится к области рационального. Но легко предвидеть, что такая система вскоре станет в зависимость от рациональной доминанты, которая не только оказывается действительным источником тяги к трансгрессии, но ещё и определяет время, место и способы её проявлений. С диалектической точки зрения решение вопроса трансгрессии нужно искать в фрагментарном двустороннем проявлении рациональной и иррациональной составляющих реальной жизни, взятой во всей полноте.

На текущем этапе цивилизации, когда любовная связь между мужчиной и женщиной нередко вырождается, порой до уровня пошлого фарса, даже идеальное согласие душ уже не в силах восстановить её во всей гармонии. Притягательным и загадочным в этой связи является то, что борьба между интеллектом и воображением происходит в той области, где не действуют так называемые законы позитивной реальности. Здесь речь уже идёт не о гармонии чувств, а о конфликте между возможным и невозможным, в котором невозможное приводит в движение жизненные реалии. Физическая любовь между мужчиной и женщиной притягательна по той причине, что она воплощает тесный союз мышления и инстинктов, который осуществляет в некотором смысле невозможное и наделяет сексуальный акт чертами акта трансгрессии, противоречивого по своей природе, но не по тому вкладу, который он вносит в гармонию.

По здравом размышлении мы вынуждены признать, что в «Пражской платформе» несколько переоценили возможности речи, и, в частности, языков, как если бы было возможно вернуть словам их изначальный смысл, не учитывая культурный контекст, в который они вписаны. Одним из величайших достижений сюрреализма – согласно всей эволюции искусства после импрессионистов – можно счесть развенчание иллюзии, которая полагает культурные связи, международные и внутри стран, едиными и однородными, хотя на самом деле они в корне дифференцированы, и это разделение лежит в основе их развития. Разумеется, это справедливо и для речи: можно легко показать, что внутри одной языковой среды существует не один, а множество различных языков, никак между собой не сообщающихся вне сферы элементарного повседневного употребления. Частные языковые системы, семиотика которых более или менее спонтанно развивается в замкнутых структурах, связаны с разделением культурного контекста на отдельные идеологии, относительно независимые друг от друга. Именно по этой причине художественная и интеллектуальная деятельность внутри «культурной и языковой общности», совершенно напрасно считающейся однородной, больше походит не на диалог между говорящими на одном языке, а на череду монологов на иностранных языках, произнесённых теми, кто никогда бы между собой не встретился, кроме как в окраинных областях, хотя бы даже для того, чтобы друг с другом поспорить. Вернуть словам и знакам их «предназначение, состоящее в том, чтобы раскрыть субъективную и межличностную действительность, из которой сотканы желания в том виде, в котором они отражаются в сознании», представляется возможным лишь внутри заданного идеологического контекста (в нашем случае сюрреалистического), который сама эта процедура сделает на порядок более доступным.

2. Принятие «Пражской платформы» позволило лишний раз убедиться в том, что основные идеи и положения сюрреализма обладают достаточной силой, чтобы, невзирая на вызванные историческими обстоятельствами возросшие преграды, объединить людей, которых разделяют пространства, а иногда кажется, что и эпохи. Однако именно сила этих идей и строгость принципов позволяет им порождать глубокие разногласия между людьми и таким образом ставить под сомнение единство их взглядов. Не станем скрывать, что исторические условия в значительной степени осложняют задачу адептов сюрреализма, а в некоторых случаях способствуют выявлению их слабостей. Все мы, с большей или меньшей решимостью проходящие через эту эпоху, ступаем на непрочную почву, где так или иначе рискуем лишиться в одной области чего‑то столь же важного, как и то, чего мы хотим добиться в другой. Среди нас, наверное, не найдётся тех, кто не задавался бы вопросом о своём положении по отношению к текущему историческому периоду, о том, какую значимость стоит на самом деле признавать за человеческим прогрессом и какими он видит для себя истинные перспективы сюрреализма. Тем не менее можно ответить на эти фундаментальные вопросы, не допуская влияния на нас тех