Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 28

подгоняя свои законы к навязываемым ей заключениям. Все попытки капитализма насильственно подорвать молчаливое соглашение, в силу которого буржуазия оказалась пленником существовавших до её появления исторических рамок – и в особенности последнюю по времени попытку, опыт фашизма, – ждал провал. Эти давние рамки христианства на протяжении веков не раз менялись, что позволило им пережить последовательное исчезновение различных классов угнетателей. Существуют они и по сей день. И невероятная жизнеспособность цивилизации, самые древние, важные и стойкие законы которой уходят корнями в эпоху Аристотеля или Моисея, в любом случае не позволяет нам рассчитывать в деле её разложения исключительно на пролетарскую революцию. Но мы должны пройти через эту революцию, ведь не подавив подобные пережитки из глубины веков, мы не сможем ни на шаг продвинуться к новой этике и, если брать шире, прийти к захватывающему опыту познания, преображения мира и изменения жизни. Что бы ни говорили марксисты, разложение томистского4 миропорядка не произойдёт само собой. История вновь и вновь доказывает, что если преобразование политических институтов с заметным отставанием следует за переменами в экономической области, то нравы, к примеру, сопротивляются подспудным влияниям, меняясь крайне медленно, и ход этого процесса зависит не только от экономических показателей – или даже, быть может, как раз от них и не зависит. Моральное учение христианства, во всех цивилизованных странах закреплённое в общем и неизменном светском праве, выражено в Десяти заповедях, остающихся сутью Моисеева откровения. Марксистам следовало бы заключить, что в области экономики не произошло никаких важных перемен со времени призвания Моисея на вершину Синая. Логика Аристотеля (оставим на мгновение сферу нравов) уже не была логикой Гераклита, но, в свою очередь, ещё питала логику Канта. Решат ли тогда марксисты, что экономические изменения в период от Гераклита до Аристотеля важнее тех, что пришлись на эпоху от Аристотеля до Канта? Если вернуться к нравам, предмету нашего неослабного внимания, то было бы абсурдно полагаться в их изменении исключительно на политическую революцию. Мы со своей стороны так и вовсе не готовы ставить на неё, поскольку именно преемников Маркса считаем напрямую ответственными за устаревшие нравы нашего времени и за неослабевающее влияние христианского учения на мораль. Обличать нынешнюю нравственность эти теоретики решались, лишь когда это сулило им непосредственную политическую выгоду. И напротив, подлинный прорыв обеспечили только Сад и Фрейд – так что какое бы учение ни пришло на смену христианству, именно в них мы видим назначенных предвестников его этики.

Нравственное чувство, вне сомнения, является той неотъемлемой частью человечности, которую Коммунистическая партия попирает с особенным усердием. Долгие годы мы считали такое попрание – в некоторых случаях, например, на Московских процессах, выливавшееся в сладострастный топот тысяч ног – отличительной чертой поведения сталинистов. Доверие, которое мы всё это время выражали политике троцкизма, объяснялось прежде всего этим соображением. Мы по‑прежнему сохраняем к этой политике особый интерес. Безоговорочно веря в то, что внутренняя революция так же важна для личности, как и национальное освобождение – для целых народов (национальное освобождение, которого мы неустанно требуем для населения колоний, но в котором без колебания обличаем источник самых возмутительных перекосов применительно к недавнему прошлому Франции), – веря, повторим это в 1947 году, что интернациональное действие решительно интернационалистской партии представляет собой самую властную потребность современной истории, мы намерены в политическом плане руководствоваться именно доверием к такой партии, такому Интернационалу. Впрочем, наши ожидания в плане морали, сколь относительно ни отвечали им до сих пор оппозиционные сталинизму пролетарские движения, и здесь оправдались лишь отчасти. Точками соприкосновения сюрреализма и самых разных движений, вплоть до анархии – возможно, анархия как раз в наибольшей степени способна снять моральные возражения сюрреалистов, – остаются протест против настоящего и непримиримая, ясная требовательность к будущему. Но прочность нашего альянса с такими движениями зависит в первую очередь от того, какое место и каким образом займут в событиях дня завтрашнего троцкизм и анархия. Позиция Льва Троцкого – на удивление вдохновенная и чаще всего несводимая к его личным взглядам на проблему нравственности, – его неоценимый вклад в перманентное восстание человечества уже много сделали для сокращения разделяющей нас дистанции, для скрепления пакта. И всё же любое иное отношение к этим движениям, кроме выжидательной паузы, было бы для сюрреализма рискованным. Подобная сдержанность распространяется и на правила политического действия, которые определяют для себя партии. Нужно понимать, что сколь‑либо устойчивый союз с партией в её политическом действии для нас возможен, только если это действие не даст зажать себя в тиски дилеммы, в наше время встречающейся практически повсюду, – дилеммы неэффективности или компромисса. Сюрреализм, в силу своего особого призвания неустанно отстаивавший бесчисленные преобразования в области духа и особенно этики, не примкнёт ни к одному политическому действию, готовому в погоне за результативностью пожертвовать моралью. И точно так же, чтобы не отступать от своей конечной цели – освобождения человека, – он отвергнет любое политическое действие, если оно смирится с собственной непродуктивностью, только бы не нарушать устаревших принципов.

После четверти века непрестанного сияния сюрреализм не льстит себе: пройден лишь предварительный этап, выявлена только потребность в новом типе коллективного восприятия. Наша вера в возможность улучшения удела человеческого остаётся сегодня, как и вчера, коррективом, позволяющим скрасить удручающую картину мира. И пусть это улучшение зависит и от факторов экономических, мы считаем, что оно ещё теснее связано с разрешением конфликтов, душащих свободу: конфликтов грёзы и действия, чудесного и вынужденного, воображения и реальности, выражаемого и несказанного, искренности и иронии, случайного и предрешённого, размышления и порыва, разума и страсти – частных случаев более масштабной антиномии, к величайшему несчастью человека неизменно противопоставляющей желание необходимости. Поскольку сюрреализм неуклонно верил в разрешение этих конфликтов, к нему быстро потеряли интерес те, кто видел в нём лишь возможность отвернуться от проблем, каковые он, возможно, и не сумел решить сам, но истоки которых ясно очертил и на которые неустанно и каждодневно обращает внимание со всё новой силой.

Сюрреализм, о котором как левые, так и правые любят говорить в прошедшем времени, возможно, не так уверен в справедливости своего демарша, как его обличители убеждены в верности своего. Мы прямо говорим: как левые, так и правые, – ведь согласитесь, недавние нападки на сюрреализм по всем признакам – и по своему результату – напоминают тщательно спланированную кампанию. Решись сюрреализм изменить себе настолько, чтобы слепо следовать в орбите Коммунистической партии, отказавшись от всего, что составляет смысл его существования, он мог бы в то же время рассчитывать на благосклонность г-на Сартра, продемонстрировав в его