Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 10

верим в существование неподвижных или изолированных систем, как не приемлем мы и возможность автономного функционирования конкретных способностей человека – хотя и полагаем необходимым методологический детерминизм в специфических областях его деятельности, единственно позволяющий избежать путаницы, ибо смена и смещение центра тяжести и точки опоры были бы безнравственными и непростительными. Где бы и когда бы то ни было, если речь идёт об истинном преображении и подлинном действии человека, для нас он должен отдаваться ему целиком и полностью, поскольку единственный моральный критерий реальных достижений человека – это тотальная трансформация всего комплекса взаимоотношений в мире.

Такое нравственное мерило, которое мы в особенности выделяем для себя и которое продолжаем считать в высшей степени определяющим, не зависит от какого‑то раз и навсегда зафиксированного разграничения добра и зла, но обусловливается процессом диалектического становления и формированием человека, подрывающим в своём развитии заведённый порядок вещей. Исходя из основополагающих, инстинктивных и по определению необоримых потребностей личности, этот моральный принцип стремится – и неотвратимо влечёт нас за собой в этом устремлении, со всё крепнущим осознанием целостности и неделимости окружающей сложной и противоречивой реальности, – к абсолюту предельной (но предел этот неизменно обновляется) идеи свободы. Усвойте раз и навсегда: ответ мы готовы держать лишь перед таким революционным моральным детерминизмом.

Общий смысл различных аспектов, форм и перспектив нашей деятельности, как и единство наших личных характеристик, не вписываются в рамки какой‑либо заранее продуманной и статичной теоретической системы или предопределённой искусственной гармонии, призванной обобщить и примирить всё на свете. Это единое значение, однородность и согласованность наше действие обретает исключительно в своём диалектическом развитии, подчиняющем его революционному процессу морального детерминизма. А потому, задавая в этой декларации нравственную позицию сюрреализма в настоящий момент и в данных обстоятельствах, мы подчёркиваем внешнее отличие и внутреннее единение всех наших действий и манифестаций – рассмотренные по отдельности и статично, они, возможно, не всегда раскрываются в своей истинной и целостной логической прогрессии. Сюрреализм представляет собой активное и деятельное сопоставление, очевидную координацию некоторых методов и учений, нарушающих сложившееся представление о мире, а также личных примеров отрицания существующего мироустройства и частного стремления к тотальному и бесповоротному самовыражению. Такое согласование не имеет ничего общего с требованием подгонки характеристик или с поиском формулы, разжёванной для всех и каждого: речь идёт о драматическом опосредовании и, в этом диалектическом «взаимопроникновении» противоположностей (Durchdringung der Gegensätze1), в подобной дедукции всех возможных последствий, – об изведении, безапелляционном и окончательном уничтожении огнём всего того, что не встраивается в механизм конкретного и вселенского становления.

Мы неотрывно прикованы к несгибаемым рычагам этого механизма (возможно, те рычаги – мы сами или даже все люди на планете), затянуты в грозную и своенравную моральную машинерию становления, с каждым мгновением всё яснее осознающую свой динамический момент, – и каждой клеточкой нашей плоти обязаны неустанно отвечать на её таинственные и судьбоносные указания, которые не прощают и не отпускают.

Все потенциальные формы нашего самовыражения, наших наваждений из этого и других миров, низвергающиеся в стальную пасть диалектики: от неукротимой пульсации бунта до неотвратной тяги к таинственно мерцающему слепому пятну ментальной сетчатки, где, растворяясь во вневременном, в конечном итоге сотрутся (и где уже исчезают сейчас) все противоречия, – являют собой лишь разные воплощения этой потребности ответить.

Скрежет зубовный, отвращение и длинные белые перчатки. Испытывать тошноту и отрицать – человечество, трагически обманутое, стреноженное падшей, предлагающей себя на каждом углу мыслью и ангельским лицемерием формул-шор («царство моё не от мира сего», её одной достаточно, чтобы заклеймить гнусность приторговывающих духом), тянет за собой карнавальную повозку-катафалк, а вокруг неё ливрейные марионетки и учёные таксы припрыгивают под звуки баюкающей музыки, призванной оглушить и отупить нас, чтобы мы не разглядели в этом натужно триумфальном пёстром кортеже похороны эпохи, давно умершей и мумифицированной, отлакированной зияющей пустотой человеческих жизней – но всё время держать перед глазами постоянство чуда и полноту самореализации. Числить своими предтечами маркиза де Сада, Гегеля и Лотреамона, не забывая про Вапу, Вайферта и Вельмар-Янковича2. Пребывать в постоянной одержимости логикой свободы, исступления и бесконечности, но помнить: «курить запрещено», «наружу не высовываться», «стойте справа», «не входить». Отстаивать демонстративный скандал, провокацию, разложение нравов и требовать от каждого слова и каждого поступка самой базовой и неуклонной серьёзности и честности. Отлупить Р. Драинаца3 и бодрствовать в самом сердце сна, жить реальностью грёзы. Отринуть всю эту мерзкую и прекрасную изящную словесность и писать стихи. Не находить в себе сил вырваться из неподражаемой тьмы Тотальной Проблемы и юмора, этого юмора, выкованного на наковальне пессимизма. Жить непоправимым отчаянием и горькой надеждой на социальную предопределённость. Всё это. Всё это. И остальное тоже.

Человеку давно пора присвоить себе права, а не просить о них. На пути к конкретизации личности – идеальному синтезу нашей тотальной неуступчивости – становится понятно: сталкиваясь со всем, что может помешать или воспрепятствовать этому становлению, наш бунт должен неизбежно стать неотложным, яростным и разрушительным действием. Сколь бы абсолютной и недостижимой ни казалась эта ограниченная цель – а раскрывается она лишь на пути к ней, неизменно обновляясь в самом этом продвижении, – столь же неотвратимо наше стремление к ней приобретает всё более ясный, точный и накалённый характер нутряного протеста против того, что систематически отвращает человека от его глубинной, грозной и подлинной моральной сути. И всё это в конечном итоге ставит нас перед необходимостью полного переустройства мира, участие в котором мы считаем сегодня нашим единственным призванием. На этом пути, ведущем человечество либо к кристаллизации его предназначения, либо к погибели, мы готовы повиноваться тем единственно действенным указаниям, что диктуются заданными и материальными условиями такого переворота и исключают всякую случайность, моральную неустойчивость и подмену интеллектуальных приоритетов.

Исходя из самых базовых требований личности, вдохновляясь бешеным и беспощадным дуновением свободы и инстинктов человека, лежащим у истоков всякого бунта, мы понимаем, вместе с тем, что всякое абстрактное – то есть индивидуальное – решение сегодня просто немыслимо, поскольку для нас истинный бунт никогда не останавливается на уровне своего сиюминутного выражения, где он неизбежно вырождается в безобидный, не угрожающий никому и ничему рефлекс. Подчиняясь своей внутренней диалектике, бунт должен, углубляясь в свою природу, отыскать свои корни и своё конкретное, точечное выражение, каковое состоит не только в отрицании всего сложившегося в мире комплекса отношений, но и в уничтожении самих условий, его в действительности спровоцировавших, и в его непосредственных причинах, не обязательно заметных. Такое углубление заставит его вписаться в сеть предельно масштабных отрицаний – куда более действенную, –