«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд Страница 94

ветхим догмам. «Фонтан» («fountain») Шейда, вместо того чтобы стать неопровержимым доказательством, оборачивается миражом, «горой» («mountain») госпожи З. Словами «это был папин животик – не привидение» ранние прочтения драматической сценки в «Зачарованном амбаре» подсказывают: «жизнь безнадежна; загробная жизнь бессердечна» (347/222). Шейд превозносит космическую упорядоченность и гибнет от пули сумасшедшего, метившего в другого человека. Здесь все дело в набоковской отрицающей иронии, его рациональном скептицизме, его интеллекте, необходимых для развенчания ложных разгадок, пошлых грез, невозможных достоверностей. Без этого не было бы защиты от наивного самоутверждения отчаявшихся, глупцов и догматиков. Набоков настаивает на том, что в рамках человеческого сознания нам просто не дано узнать, как тайны наших начал и концов могут выглядеть с точки зрения сознания, не ограниченного нашими временем, пространством и мышлением.

Шейд оставляет за пределами поэмы общение Хэйзель с полтергейстами, упоминая о «Зачарованном амбаре» лишь в одной фразе: «Однажды она провела три ночи, / Исследуя какие-то звуки и огоньки / В старом амбаре». Он уверен в том, что столь грубое внедрение в наше физическое пространство не может продвинуть вперед его исследование пропасти между жизнью и смертью, которому посвящена его поэма. И все же он заканчивает ее на ноте умиротворенной уверенности в том, что в мире вещей скрыт щедрый замысел, уверенности, метко названной Майклом Вудом «теологией для скептиков»21.

После этого Набоков подставляет Шейда под бессмысленную пулю, словно для того, чтобы проучить его за эту уверенность, но потом позволяет нам постепенно открыть в «Бледном огне» бесконечную утверждающую иронию, щедрость замысла, знаки присутствия потустороннего, недосягаемые до тех пор, пока мы не установим новые отношения с временем романа. Пряча миры внутри миров даже в компактном микрокосме «Бледного огня», Набоков заставляет нас трепетать от осознания возможностей, с отказом от которых мы, казалось бы, уже давно согласились.

Набоков ничего не «доказывает» окончательно, однако сам казус «Бледного огня» настаивает на недоказуемости в рамках человеческой жизни существования иных форм бытия за ее пределами. Набоков допускает, что все, что мы в состоянии вообразить за пределами нашего мира, – даже те миры открытий и благосклонного замысла, которые он изобретает в «Бледном огне», – может быть лишь отражением силы нашего желания, может лишь помочь определить степень нашей порабощенности хаосом жизни, которая заставляет нас мечтать о свободе и упорядоченности, царящих за ее пределами. Но сам факт, что ему удалось вместить в «Бледный огонь» так много неожиданного, так много того, что мы можем лишь постепенно обнаружить, сам факт, что он смог сотворить такую постепенно раскрывающуюся сложность, намекает на возможность замысла, который постдарвинистский мир, казалось бы, лишил права на существование.

«Бледный огонь» показывает, насколько неверно интерпретируют Набокова многие читатели. Поверхность его искусства ослепляет, но под ней он прячет еще более ослепительные откровения. Некоторые считают, что он потешается над своей читательской аудиторией, но на самом деле он дает нам возможность открыть в его творениях и в нашем мире больше, чем какой-либо другой из известных мне писателей. Его щедрость к своим читателям соответствует его сознанию щедрости самой жизни. Кто еще мог бы написать роман, в котором умирают четверо из пяти главных персонажей, но который остается при этом таким смешным и светлым? Кто еще мог подарить читателю мир столь же фантастический, как Зембля, и все-таки заставить его волшебство побледнеть рядом с жизнью домоседов Шейдов?

Примечания

Введение

1 McCarthy M. A Bolt from the Blue // Nabokov V. Pale Fire / With an Introductory Essay by Mary McCarthy. Harmondsworth, 1991 [1962]. P. v, xxi – xxii; см. также: Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. М., 2000. С. 349–360.

2 В своем исследовании аудиторий художественной прозы Питер Рабиновиц, например, рассматривает «Бледный огонь» как «роман обескураживающий и в известной мере невозможный (an impossible one)», потому что считает его намеренно недоступным для понимания. «Как только мы задаемся дополнительными вопросами <…> число возможных сюжетных линий [“Бледного огня”] начинает увеличиваться в геометрической прогрессии» (Rabinowitz P. J. Truth in Fiction: A Reexamination of Audiences // Narrative Theory. N. Y., 1996 [1977]. P. 224–225). Сбитый с толку утверждением Рабиновица, Уэйн Бут приходит к выводу, что Набоков «был куда более неуловим в своих произведениях, чем кто бы то ни было до него» (Booth W. The Company We Keep: The Ethics of Fiction. Los Angeles, 1988. P. 149).

3 В своих работах раз за разом подчеркивает эту мысль геронтолог, философ и теоретик литературы Рэймонд Таллис (см., в частности: Tallis R. Newton's Sleep: The Two Cultures and The Two Kingdoms. N. Y., 1995; Tallis R. Enemies of Hope: A Critique of Contemporary Pessimism. N. Y., 1997).

4 Ср. проницательные замечания Джона М. Эллиса в статье «Теория» Новой принстонской энциклопедии поэзии и поэтики. Эллис выделяет работу Лео Спицера «Linguistics and Literary History» (1948) как «самую трезвую попытку выработать аккуратную точку зрения на процесс литературоведческого анализа произведения. <…> Спицер предположил, что, в отличие от точных наук, процесс литературоведческой оценки произведения цикличен: от общего впечатления мы переходим к тщательному рассмотрению специфических черт текста, которое приводит нас к видоизмененным и усовершенствованным общим идеям о нем, а те, в свою очередь, позволяют нам по-новому взглянуть на некоторые его части. <…> Такой взгляд на процесс литературоведческого анализа достаточно изощрен, к тому же он убедительно показывает недостатки критики типа “реакция читателя” (“reader-response”), критики, которую именно доверие к читательской реакции и заводит в тупик. От Спицера, однако, ускользнула одна деталь: он описал типичный метод естественных наук – от гипотезы к эксперименту, – причем куда более точным языком, чем тот, которым пользовались ложные концепции научного познания, ранее преобладавшие в литературоведческой теории» (Ellis J. M. Theory // The New Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics. P. 1288). Эрудированное и проницательное обсуждение взаимосвязи литературоведения и точных наук см. в книге Пэйсли Ливингстона «Литературоведческое познание: гуманитарные исследования и философия науки» (Livingston P. Literary Knowledge: Humanistic Inquiry and the Philosophy of Science, 1988).

5 См.: Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. М.; СПб.: 2001 (далее ВНРГ); Бойд Б. Владимир Набоков: Американские годы. М.; СПб., 2004 (далее ВНАГ); Les Papillons de Nabokov / M. Sartori (éd.). Lausanne, 1993; см. серию «Neotropical “Blue” Butterflies» (1993–1997), насчитывающую уже около тридцати работ энтомологов с трех континентов – Жольта Балинта, Курта Джонсона, Дуби Беньямини и Жерардо Ламаса, которая продолжает и воздает должное начатой Набоковым ревизии латиноамериканских видов семейства Lycaenidae; Johnson K., Whitaker G.