Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов Страница 93

это были приличные дети из среднего класса, никаких случаев насилия или вандализма, но меня беспокоил шум. Мы научились узнавать первый отдаленный шепоток, предвещавший грядущий потоп, и заранее начинали дрожать. Это, правда, немало попортило нам кровь. Мелочь, но из мелочей как раз и получается самый действенный яд. Вспомните, как жужжание всего одного комара портит спокойный сон.

Наконец я решил проблему, хотя не без вмешательства случая, о чем сейчас и расскажу.

102. Эл Кэпп

Эл Кэпп – это, разумеется, знаменитый художник газетных комиксов, придумавший мир «Малыша Эбнера» («Li’l Abner»), который я обожал. Мы с ним познакомились в 1954 году благодаря профессору из Бостонского университета, нашему общему другу. Эл был человеком среднего роста, с деревянной ногой и с выразительным лицом, любил посмеяться и легко становился душой компании. Мне нравилось с ним общаться.

Дружба у нас была крепкой, но не близкой. Иногда мы беседовали по телефону, однажды я побывал у него в гостях, мы вместе ходили на «Суровое испытание» Артура Миллера[84] и так далее. Сильнее всего мы сблизились на Всемирной конвенции 1956 года в Нью-Йорке, где он выступал и откуда подвез меня с Хэлом Клементом.

Дружба пришла к ужасному завершению в 1968-м, но, чтобы все объяснить, придется сделать отступление. Прошу меня простить.

Я всю жизнь был либералом. Мне пришлось. Я рано заметил, что консерваторы, более-менее довольные нынешним положением вещей и еще более довольные положением вещей пятидесятилетней давности, «себялюбивы».

То есть консерваторы склонны уважать только тех, кто похож на них, и не доверять всем остальным. В моей молодости социальная, экономическая и политическая власть в Соединенных Штатах принадлежала элите, почти целиком состоящей из людей северо-западноевропейского происхождения, и составляющие эту элиту консерваторы презирали других. Среди прочего они презирали евреев, а во времена Гитлера не особенно переживали из-за нацистов, которых считали преградой против коммунизма.

Мне, еврею, пришлось стать либералом, во-первых, из самозащиты и, во-вторых, потому что с возрастом я сознательно перешел на эту сторону. Мне хотелось, чтобы Штаты изменились и стали цивилизованнее, гуманнее, преданнее собственным провозглашенным традициям. Мне хотелось, чтобы о каждом американце судили по его личности, а не по стереотипам. Мне хотелось, чтобы у всех имелись разумные возможности. Мне хотелось, чтобы общество не забывало о благополучии нищих, безработных, немощных, пожилых, безнадежных.

Мне было всего тринадцать, когда президентом стал Франклин Делано Рузвельт и ввел «Новый курс», но уже тогда мне хватило ума понять, что он задумал. Чем старше я становился, тем прочнее занимал сторону либералов. И не одобрял Рузвельта, только когда ему не хватало либеральности – например, когда он по политическим причинам игнорировал бедственное положение афроамериканцев на юге США или лоялистов в Испании.

После Второй мировой войны волна либерализма схлынула. Страна процветала, многие синие воротнички, получив работу и, видимо, почувствовав себя в безопасности, стали консерваторами. Они добились своего и не желали ущемлять себя ради тех, кто остался на дне. А многие из тех, кому пришлось хуже всего и кто мог бы побороться за лучшую долю, с годами впадали в апатию и наркозависимость.

И вот мы вошли в эпоху Рейгана, когда стало в порядке вещей не облагать налогом, а брать взаймы; тратиться не на социальную сферу, а на вооружение. За восемь лет государственный долг вырос больше чем вдвое, а выплаты по процентам взлетели до 150 миллиардов в год. Это не сразу сказалось на народе. Богатые американцы становились богаче в атмосфере беззаконности и жадности, а бедные американцы… Но кого волнуют бедные американцы? Разве что клейменных словом на «Л», о котором больше никто не смел заикнуться.

Вспоминаются слова Оливера Голдсмита:

Беда идет и убыстряет бег:

В почете злато, гибнет человек[85].

Меня, американского патриота, это очень удручает.

Я видел, как люди, становясь старше, толще и «респектабельнее», делаются из либералов консерваторами. Консерваторы с детства, такие как Джон Кэмпбелл, меня особенно не волновали. Я много десятков лет спорил с ним из-за политики и социологии, так и не сумев переубедить, хотя и он не смог переубедить меня.

А вот Роберт Хайнлайн, пламенный либерал в годы войны, стал пламенным консерватором после ее окончания – как раз когда сменил жену с либералки Леслин на консерваторшу Вирджинию. Сомневаюсь, конечно, что сам Хайнлайн назвался бы консерватором. Он-то мнил себя либертарианцем, что, по моему мнению, значит: «Я хочу свободу богатеть, а ты получай свободу голодать». Легко верить, что никто не должен просить поддержки у общества, когда тебе самому помощь не требуется.

Но с самого ближнего расстояния я наблюдал случай Эла Кэппа (вот я к нему и вернулся). Даже не знаю, что с ним случилось. До середины 1960-х он был либералом, как скажет любой читавший его комикс «Малыш Эбнер». Помню, что даже в 1964-м мы при встрече оба осуждали попытку Барри Голдуотера баллотироваться в президенты. (Впрочем, с высоты прожитых лет я осознаю, что Голдуотер был честным человеком и куда благороднее Линдона Джонсона, за которого я голосовал, а также Ричарда Никсона и Рональда Рейгана, за которого я уже не голосовал.)

И вдруг в одночасье Эл стал консерватором. Не знаю, что его к этому побудило. Признаю, к «новым либералам» 1960-х было трудновато привыкнуть – они сами подставились под насмешки, став длинноволосыми неухоженными чудилами; и, видимо, они безмерно не нравились Элу, поэтому он резко переметнулся к правым.

Помню встречу после 1964-го, когда Эл Кэпп чуть ли не плевался ядом в разговоре об афроамериканском писателе Джеймсе Болдуине и других выдающихся афроамериканцах в отдельности, а также движениях за гражданские права и прекращение войны во Вьетнаме в целом.

Я слушал в ужасе и пытался возражать, но Эл только отмахивался.

На этом наша с ним дружба закончилась. Во время редких встреч я проявлял вежливость и даже дружелюбие (мне никогда не хватало грубости разрывать отношения или пренебрежительно относиться, каким бы ни было мое мнение), но связь с ним я уже не поддерживал.

Больше всего меня беспокоило, что его новые воззрения заметно проступили в «Малыше Эбнере». Он жестоко издевался над персонажем «Пустышкой Джоани», собирательным образом либеральных фолк-исполнителей. Хуже того, он начал длинную комикс-серию, содержащую, как мне казалось, плохо завуалированные нападки на афроамериканцев.

Меня это надругательство над любимым комиксом (по крайней мере, таковым оно мне казалось) злило все больше и больше. Наконец дошло до того, что я послал однострочную жалобу в The Boston Globe, где